Стань светом в темном море. Том 4 - Softcoral
Только после того, как кровь из носа залила не только ложбинку над губой, но и щеку, я понял, что медлить больше нельзя. Заставил себя подняться, заткнул нос салфетками и полотенцем, кое-как вытер лицо. Сил хватило только на то, чтобы доползти до стула. Я опустился на него, одной рукой подпирая лоб, а другой до боли зажимая переносицу.
Больше всего на свете хотелось запереться в этой комнате и ничего не делать. Я прекрасно понимал, что это невозможно, но желание было почти невыносимым. Если ничего не делать, станет только хуже. Скоро морская вода доберется и сюда. Чем дольше я тяну, тем меньше у меня шансов найти хоть какой-то выход.
Меня тошнило от одной мысли о встрече с людьми. Всего за один день я насмотрелся на такое количество аморальных поступков и встретил столько безумцев, разрушающих все нормы морали, что хватило бы на целую жизнь. На суше таких персонажей можно обходить стороной, но здесь, на тесной Подводной станции, бежать от них некуда.
Хочется забиться в угол и до самого конца, пока не хлынет вода, рыдать, размышляя о том, зачем человеку совесть и мораль и что не так с теми ублюдками, которые живут, будто этих понятий не существует. Или включить первый попавшийся сериал или фильм на планшете, сбежать от реальности и, дрожа от тревоги, бездарно спустить драгоценное время.
Жизнь – сплошное страдание. Ну ошибся человек с выбором нового места работы, с кем не бывает?
Стоит вспомнить Анну, бегущую на меня с этим тесаком, и дыхание тут же сбивается. В каждую нашу встречу она пугала меня до смерти. Неужели одна ошибка при трудоустройстве должна окупаться таким чудовищным опытом? Апельсин исчез, но лежавший под ним лазуритовый кулон Син Хэряна – проклятие на мою голову – остался в руке. Безумие какое-то. Почему этот камень продолжает меня преследовать? Неужели я правда обречен умирать и воскресать столько раз, сколько камней лежит в том выставочном зале? Иисус воскресал всего однажды. Дионис, если память мне не изменяет, – дважды. Но сможет ли человек, переживший сотню смертей, вернуться к нормальной жизни? Выдержит ли мой мозг, если подобные ужасы будут повторяться снова и снова?
Есть петли, о которых у меня вообще не осталось воспоминаний. Что там произошло? Похоже, что-то настолько чудовищное, что сознание просто стерло это из памяти. Честно говоря, мне совсем не хочется вспоминать. Пусть оно так и останется пеплом и пусть никто (включая меня) об этом не узнает.
Вода понемногу просачивалась в комнату. Я отрешенно смотрел, как она касается ступней, потом поднял голову и увидел семейное фото. Я очень люблю маму и брата, правда люблю, но после тридцати с лишним лет бок о бок мне отчаянно хотелось пожить отдельно. Потому-то я и выбрал место, где прилично платят и предоставляют жилье… Кто бы мог подумать, что все обернется вот так. А вдруг я больше никогда не увижу свою семью?
Нет, нельзя. Нельзя позволять негативным мыслям брать верх. В прошлый раз спаслось гораздо больше людей, чем я ожидал. Если бывают черные дни, значит, должны быть и те, когда все идет как по маслу. Чем больше народу выберется на поверхность, тем больше людей узнает, что я все еще здесь. А значит, тем выше шансы, что кто-то попробует меня вытащить.
В голову закралась циничная мысль: может, быстрее самому выучиться на инженера, за полдня подлатать сломанный батискаф и уйти в открытый океан? Или украсть оружие, научиться стрелять и перебить всех, кто встанет на пути? Но я знал, что оба варианта неосуществимы.
В первом случае кто знает, сколько еще раз мне придется захлебнуться, прежде чем я хоть что-то починю. Во втором… даже если бы я справился, я бы не смог потом жить с самим собой. Вина и раскаяние вцепились бы в меня мертвой хваткой, содеянное снилось бы в кошмарах каждую ночь.
Чем хуже ситуация, тем сильнее замечаешь негатив. Мысль о том, что я бесконечно совершаю нечто бессмысленное, навязчиво лезла в голову. А за ней другая, еще хуже: а вдруг те, кто эвакуировался, не спаслись, а погибли еще более жуткой смертью? Каждый раз, когда я позволял себе об этом думать, тревога сдавливала мне грудную клетку.
Я крепко сжал в руке кулон и неловко, почти по-детски, попытался себя утешить: «Но ведь на этой станции ты встретил много хороших, добрых людей. Да, безумцев и странных личностей хватало, но хорошие тоже были. И они смогли выбраться. Им не придется умирать в этой темной бездне снова и снова. Они знают, что ты здесь. И в нынешнем положении даже одна эта мысль – уже огромное утешение».
Буду думать только о хорошем, только о надежде. В этот раз я выберусь. Выйду на берег и буду просто смотреть на море, не погружаясь в него. Буду рядом с хорошими людьми.
Я изо всех сил старался прогнать мысль о том, что, раз почти все адекватные сотрудники эвакуировались, я остаюсь в этом здании один на один с толпами фанатиков Церкви Бесконечности. Не думай о завтрашнем дне. Переживи только сегодняшний. Только сегодняшний.
– Сегодня тоже держимся.
Я вытряхнул чемодан и выпотрошил шкаф, но черной одежды почти не нашел. Вещей у меня вообще было немного: собираясь сюда, я решил, что куплю все на месте, чтобы не выделяться на фоне сотрудников станции, поэтому, кроме полотенец и носков, почти ничего с собой не взял.
Вещей почти нет, а чемодан почему-то неподъемный. Из черного у меня нашелся только костюм, который я прихватил на случай, если придется идти на похороны. Поколебавшись секунды три, я натянул черные брюки и рубашку.
В рюкзак полетели черный пиджак, запасные штаны и трусы, рубашка, горсть леденцов, пара полотенец, аптечка и семейное фото. Не хочу оставлять фотографию близких гнить в этой соленой воде. Я уже обулся и почти вышел, когда мой взгляд упал на Ноыля.
Глаза оранжевого кита смотрели прямо на меня, и оставить его здесь показалось мне предательством. Он был моим самым близким спутником. На суше какой-нибудь ребенок мог бы прижимать тебя к себе, выплакивая в мягкий бок свои горести, но тебе не повезло оказаться здесь: собирать пыль в комнате жилого блока да терпеть объятия здоровенных мужиков, которые тискают тебя так, что швы трещат.
Я замер у двери, прикинул шансы, выбросил из рюкзака два полотенца и с