Северная сага. Медвежья доля - Вячеслав Калинин

Зима в этом году выдалась лютая, но прекрасная. Дремучие леса вдоль Западной Двины красовались белыми одеждами, окованные морозом так, что кора на деревьях трещала по ночам, словно щиты в недавней битве с войском бывшего князя-братоубийцы Драгомира. Но над Полоцком, над его высоким детинцем, где обновленные стены из могучих бревен глядели на замерзшую реку, небо было чисто и холодно, и солнце, вставая из-за сугробов, рассыпало по снегам алмазные искры.

К тому дню, когда конунг Хельги Скогатт, он же князь Олег, запланировал официально узаконить отношения с княжной Ингигердой, готовились загодя. И не для него одного шла та подготовка — для всех его военачальников, кои также пожелали жениться и скрепить родство на земле Полоцкой.

Свадьба замышлялась небывалая: помимо конунга с княжной скрепить себя узами брака собирались ярл Сигурд Бочка Мëда с Греттой Грамдоттир, матерью юного хевдинга Магни Стейнссона, сам Магни с дочерью конунга Айварса, красавицей Лагертой, которую привез в Полоцк эзельский ярл Акке, да еще воевода Ратибор Белый Кречет с Айникки, дочерью кирьяльского вождя, оба его побратима-ульфхеднара, Аудульф и Беляй, с Раннвейг и Дариной соответственно, да берсерк Болли Костолом со Снежаной.

Ладожский князь Гостомысл тоже обещал приехать, чтобы отпраздновать вместе с конунгом и свою свадьбу с Руяной, княжной из южных земель, ведь таков был его уговор с Олегом.

Собирались погулять на славу, чтобы и старых богов почтить, и новую власть утвердить, законную, наследуемую Ингигердой по праву, да и силу всем соседям показать следовало.

К обряду готовились, как полагается.

За день до свадьбы, на закате, когда мороз стал крепчать и звезды высыпали на небо крупным бисером, повели невест в мыльню1, что стояла у самого обрыва над Двиной. Княжон Ингигерду и Руяну сопровождали жены уважаемых полоцких и ладожских бояр, и сенные девушки-служанки. Там топили жарко, так что пар валил клубами, оседая инеем на притолоках предбанника.

В мыльне той, по старому обычаю, смывали девичью красу и причитали. Но княжны, хоть и молоды были, держались гордо — слезы зря не проливали, лишь губы кусали, когда расчесывали им волосы гребнями из рыбьей кости, приговаривая: «Коса-девичья краса, расплетайся, в две ложися, под венец готовься». Старшие женщины шепотом наставляли их, как правильными женами быть, как мужа встречать, как первыми ласку дарить, чтобы союз был крепче боевого щита.

В это же время в другой, меньшей мыльне, парились невесты ярла, воеводы и хевдингов. Там смех был звонче, но и слез больше — одна из девиц, Снежана, варяжская дочка, что за нурманна Болли Костолома шла, все боялась, что родня застыдит, но ее утешали: по обоюдному согласию и любви у них с берсерком, да и воин он славный, значит, стыдиться нечего — судьба это.

Мужи же в ту ночь мылись отдельно, в бане на подворье у воеводы Ратибора. Олег, по обычаю, хлестал себя веником березовым так, что тело стало красным, как у вареного рака, а после выбегал во двор и валялся в сугробе, поднимаясь потом во весь богатырский рост в облаке пара. Друзья-военачальники, кто помоложе, ныряли следом за князем — с хохотом, с криками, меряясь, кто дольше выдержит стужу. Старые Трувор, Эйрик и Добран, седые деды, не стали выбегать, и лишь кряхтели на полках, усмехаясь в белые бороды и приговаривая: «Ваша-то удаль молодая, а наша удаль — в другом теперь».

Утро встало морозное, с инеем на бревнах и дымом, что столбами поднимался к небу. Полоцк гудел. Народ валил на площадь перед главным капищем, где несколько старых волхвов, кудесников в длинных лисьих шубах, расшитых тайными знаками и увешанных оберегами, уже раскладывали костер посреди святилища, у самых подножий изваяний Перуна Молниерукого, Велеса, Сварога, Рода, Даждьбога и Мокоши. Все чтили обычаи предков, на чьей земле сейчас обитали и которую считали своим домом, будь то славяне, викинги, эсты, кирьялы, франки, фризы или англы.

Первым начал главный волхв. Когда женихов и невест вывели на снег, расчищенный до мерзлой земли, главный из старцев поднял руки к небу, призывая Рода-батюшку и Мокошь-судицу. Олег с Ингигердой и Гостомысл с Руяной стояли впереди всех на шкурах белых медведей, брошенных прямо на землю. За ними, уже на шкурах бурых мишек, расположились остальные пары. Мороз щипал щеки, но никто не смел шелохнуться. Княжна Ингигерда, в тяжелой собольей шубе поверх свадебного платья, с лицом, разрумянившимся от стужи и волнения, была так особенно прекрасна, что старый Трувор шепнул племяннику Доброге: «Гляди, как ледяная царевна из саги. Не растает ли в объятьях нашего князя-конунга?»

Волхв обвел вокруг брачующихся князей, связанных попарно рушниками, огненной чертой, окропил водой, которую тут же затянуло ледяной коркой на мехах, и велел обойти вокруг костровища трижды. Снег скрипел под ногами. Пламя лизало морозный воздух, и когда молодые перешагивали через костер (а перешагивали, взявшись за руки, высоко поднимая ноги, чтобы не задеть), народ ахнул — пламя взметнулось выше, словно приняв обе княжеские пары и породнив их.

Тут же, не сходя с места, все волхвы, представляющие разных богов, по очереди прочитали свои молитвы, и Олег, хоть и не все слова разбирал, стоял смирно, лишь изредка поглядывая на невесту. Когда же надели на всех четверых венцы — золотые, обвязанные разноцветными лентами — Ингигерда подняла глаза на мужа. В них был и страх, и надежда, и великая гордость. Олег кивнул ей коротко, по-воински, словно говоря: «Не бойся, я — твой щит и меч».

Точно так же обвели вокруг огня и остальных молодоженов с их избранницами.

Сигурд, сияющий от радости, стоял на шкуре рядом с тонкой, чернобровой Греттой, и держал ее за руку так бережно, словно она была хрупкой веточкой.

Ратибор, Аудульф, Беляй и Болли с невестами держались единой группой и прыгали через огонь одновременно, улыбаясь во весь рот.

Молодой Магни, светясь от счастья, чуть не опрокинул костер, когда перешагивал, и его конунгова дочка звонко рассмеялась, за что получила укоризненный взгляд от старших женщин, но Магни сжал ее ладонь крепче: смейся, сколько захочешь, мол, так и надо.

После обряда, когда молодые отправились в гридницу на пир, народ повалил на реку. Двина стояла, скованная льдом, и на том льду, расчищенном от снега, развернулись игрища, каких Полоцк не видывал. Рядом расставили