Северная сага. Медвежья доля - Вячеслав Калинин

Женщины расположились теперь в противоположном от князя-конунга конце стола. Молодая Ингигерда занимала центральное место, как и подобает княгине. Вокруг нее собрались другие невесты и знатные женщины, жены, матери и сестры дружинников, бояр, хевдингов, хольдов и хускарлов.

Княгиня сидела тихая и румяная, бросая нежные взгляды на Олега, а сам князь был весел и щедр — каждому гостю подносил дары, каждому говорил доброе слово.

Воевода Ратибор со своими людьми занял почетное место рядом с князем. Ярл Храфн, он же Сергей, сидел тут же, молчаливый, сосредоточенный, и больше приглядывался к гостям, чем пил. Аудульф с Беляем, напротив, налегали на жареного поросенка с таким усердием, что у них за ушами трещало.

Среди гостей было много знатных и славных, но особое внимание привлекала дружина Гостомысла. Ладожские воины сидели плотно, плечом к плечу, пили мерно, ели без жадности, и на лицах их читалась та особая надменность, что свойственна людям, привыкшим считать себя первыми на северном пути. Сам Гостомысл, еще совсем молодой, но уже поднабравшийся опыта, с ясными, цепкими глазами, которые ничего не упускали, сидел по левую руку от Олега, на почетном месте.

Чуть пониже и поодаль от Гостомысла расположился один из его старших дружинников — огромный, широкоплечий, с бычьей шеей и русой бородой, заплетенной в тугую косу. Звали его Мокша. Он уже изрядно захмелел, глаза его блестели, а язык стал развязным.

Сначала все шло чинно. Олег поднимал кубки за гостей, гости — за князя и других молодых. Скальды пели, женщины улыбались, дети бегали между столами, ловя объедки. Но чем дольше длился пир, тем громче становились голоса, тем острее шутки, тем опаснее взгляды.

Все началось с того, что Мокша, отставив очередную кружку, громко, так что слышно было на половину зала, сказал своему соседу:

— Смотри-ка, как полоцкий князь развернулся. На свадьбу к себе всю знать созвал, дары раздает, дружбы со всеми ищет. А чего ему искать? Такими темпами он скоро всю округу захватит. До Ладоги, поди, тоже доберется.

Слова его упали в зале, как камень в тихую воду. Несколько человек обернулись, кто-то замер с кубком у рта, кто-то переглянулся. Гостомысл нахмурился, слегка напрягся, но промолчал, делая вид, что не расслышал.

Но зато расслышали другие.

За столом Ратибора сидел молодой дан по имени Эйвинд. Парень он был горячий, правдолюбивый и к тому же недолюбливал ладожан. Кто-то из них девицу отбил у Эйвинда, когда хирд конунга Хельги в Альдейгье-Ладоге квартировал перед броском на Полоцк. Услышав слова Мокши, дан поднялся, оправил рубаху и громко сказал:

— А ты, ладожанин, языком-то не трепли, чего не ведаешь. Князь наш Олег — конунг Хельги — ни на чью землю не зарится. А если кто зарится, так это вы, ладожские, на наши пути торговые.

Мокша медленно повернул голову. Глаза его сузились.

— Ты это кому, щенок?

— Тебе, — ответил Эйвинд, шагнув вперед. — Кому же еще.

В зале стало тихо. Даже музыканты прекратили играть. Все взгляды устремились на двух мужчин, стоявших друг против друга между столами. Эйвинд был моложе, сухощавее, но в нем чувствовалась та упругая, жилистая сила, что бывает у людей, выросших на палубе драккара с мечом в руках. Мокша выглядел гораздо тяжелее, массивнее, и казалось, что один удар его руки может сломать противника пополам.

— Молодой ты еще, — сказал Мокша, вставая. Скамья под ним жалобно скрипнула. — Не учи старших.

— А ты не пей сверх меры, — огрызнулся Эйвинд. — Тогда и язык за зубами держать легче будет.

Мокша двинулся вперед. Эйвинд не отступил. Секунда — и они сцепились.

Мокша ударил первым — тяжелым, размашистым ударом, от которого любой другой рухнул бы замертво. Но Эйвинд был быстр. Он ушел в сторону, пропустил кулак мимо уха, и тут же ответил — коротко, хлестко, в солнечное сплетение. Мокша охнул, согнулся, но устоял. Схватил Эйвинда за ворот, рванул на себя. Они закружились по залу, сшибая скамьи, роняя кружки, опрокидывая блюда. Кто-то из гостей вскочил, кто-то закричал, кто-то бросился разнимать.

— Хватит! — рявкнул голос кого-то из старших.

— Разнимите их!

— К оружию!

Но драка уже захватила обоих. Мокша, разъяренный, попытался схватить Эйвинда за горло, но тот, извернувшись ужом, подсек противнику ногу. Ладожанин рухнул на колено, и в тот же миг на него навалились сразу трое — свои же, из дружины Гостомысла, и еще двое из других гостей, что оказались рядом.

— Хватит! — на этот раз голос был властным и громким. Олег поднялся из-за стола, лицо его было спокойно, но в глазах метался холодный огонь. — На моей свадьбе — драка? Среди гостей — побоище?

Мокшу и Эйвинда растащили в разные стороны. Дан был цел, только рубаха порвана. Мокша тоже особо не пострадал, только губа разбита, но дышал он тяжело и смотрел на молодого хирдмана с такой злобой, что всем стало ясно — на этом дело не кончится.

— Ты, — выкрикнул Мокша, указывая на Эйвинда дрожащим пальцем. — Ты за это ответишь. Утром — поединок! Хольмганг, как вы, северяне, говорите. Я вызываю тебя!

Эйвинд вытер пот со лба стороной ладони и усмехнулся.

— Принимаю.

— Оба с ума сошли, — проворчал кто-то из гостей.

— Молодые, горячие, — отозвался другой.

Гостомысл, до того молчавший, поднялся. Лицо его было непроницаемо.

— Утром так утром, — сказал он ровно. — Пусть решают, как мужи. Кровь на свадьбе — дурной знак, но если уж так вышло… — он посмотрел на Олега. — Князь, позволишь?

Олег помедлил. Взгляд его скользнул по лицам гостей, остановился на Ратиборе, потом на Гостомысле.

— Позволю, — сказал он наконец. — Но без смертоубийства. Хольмганг до первой крови, на рассвете, на торговой площади. И чтобы все по закону, как положено!

Мокша хотел было возразить, но Гостомысл бросил на него такой взгляд, что тот прикусил язык и молча опустился на свое место.

Эйвинд тоже сел, и Ратибор, наклонившись к нему, тихо сказал:

— Горяч ты, парень. Зря затеял.

— Не зря, — ответил Эйвинд, не отводя глаз. — Я правду сказал. А за правду надо стоять.

— Стоять — надо, — согласился Ратибор. — Но