Погасший очаг - Алекс Эвейкин
Я досчитал до этого места и посидел с ним немного в тишине. Печи с самого начала хватало четверых — четверых людей, которые пришли и сели сами. Восемь выдумал я, потому что «весь дом» звучит убедительнее, чем «те, кто захотел», и человеку, всю жизнь собиравшему бригады под срок, слово «все» ложится в руку удобнее любого другого. Из Гаврилиных девяти суток я с ходу вывел полный стол, под полный стол мне понадобился седьмой человек, а седьмым человеком оказался мой брат, и брат на этот стул не хотел. Ни одного звена этой цепи я не проверил: каждое по отдельности выглядело разумно, и двадцать три дня я хвалил себя именно за умение быстро связать решение из того, что под рукой, не глядя, кого этой цепью прижимает к столу.
Вернулся Гаврила Ильич, и мы вдвоём полезли скрести под, потому что сидеть дальше было нельзя. Корка сходила сухими пластами, серая с испода, и из-под неё сразу тянуло сырым погребом. Мы выгребали крошево в подол мешковины, относили за конюшню и вываливали в бурьян — из-под пода, который мазали три дня, набралось полтора ведра битой глины.
Прошка вызвался помогать здоровой рукой и всю дорогу держался с той стороны мешковины, откуда мне не видно было его лица. Когда мы вытряхнули последнюю ношу, он не пошёл обратно в кухню, а остался стоять у угла конюшни, глядя в носки своих сапог.
— Дозвольте сказать, ваше сиятельство, — выговорил Прошка глухо и потрогал перевязь на плече, будто чужую. — Я у вас отпроситься домой хочу: батя к полудню приедет, я с ним на телеге и уеду.
— Руку растревожил на лестнице? — шагнул я к нему. — Пойдём к Елене Дмитриевне, перевяжет.
— Рука ничего, вовсе не болит! — горячо мотнул головой парень, не поднимая глаз. — Я, ваше сиятельство, вчера наверх ушёл: велели за стол сесть, я и сел, а надо было внизу при огне сидеть, как поставлено. Двое суток сорок два раза с колен подымал, а на третий вечер ушёл с господами кашу есть — оно без меня и легло!
Он не плакал и не утирал глаз — говорил ровно, как докладывают хозяину о падеже скота, и это было хуже слёз. В прошлой жизни у меня наготове всегда имелся десяток гладких добрых фраз, какими за минуту удерживают работника на месте, но у бревенчатой стены конюшни ни одна из них не годилась.
— Печь погасла не из-за тебя, Прошка, выбрось это из головы, — тихо сказал я ему, оставляя парню полную свободу уехать, если захочет. — Вчера я решил, будто мне за столом нужен весь дом до последнего человека, а нужен был не весь — хватало тех, кто сядет сам. Я этого не проверил, усадил брата против воли, и огонь сел от этого, а не от твоей миски.
Прошка заморгал и посмотрел на меня в искреннем деревенском изумлении.
— Так разве ж это считается, ваше сиятельство, что вы родного брата посадили?! — пожал он здоровым плечом. — Своя ж родня: у нас в избе батя как скажет за стол, так все и сели, никто не перечит!
— У вас в избе — да, Прошка, а у нашей печи, видно, свой устав, — усмехнулся я, видя, как у парня отлегло от груди и как ему хочется остаться, да неловко проситься назад после собственных слов. — Двадцать шестого к вечеру ставим новый огонь на трое суток: останешься до тридцатого присмотреть или другого искать?
— Я тогда до тридцатого побуду, ваше сиятельство, а там с батей поеду! — радостно выдохнул Прошка и заспешил в кухню месить глину.
Вера Дмитриевна Северская нашла меня посреди двора, когда я у колодца отмывал побелевшие от глины ладони. Сегодня она несла перед собой не папку, а один чистый полулист, держа его двумя пальцами за угол.
— Ладомирский, это выписка из наблюдения: вы имеете право знать, что о вас записано, — сказала Вера своим ровным столичным голосом. — Читайте здесь, бумаг из рук я не выпускаю.
Я убрал мокрые руки за спину и стал читать через её плечо убористые строки с твёрдым нажимом пера:
«Двадцать третьего числа, за вечерним столом, в присутствии семи человек, князь Михаил Романович Ладомирский объявил, что слышит биение сердец лиц, принимавших пищу за его столом, и что приготовляемая им пища производит в означенных лицах действие. В подтверждение сослался на случаи седьмого, семнадцатого и двадцатого числа. Показание сделано добровольно, при свидетелях, из коих шесть — домашние; в тот же вечер, около девяти, огонь в большой печи погас и вновь разожжён не был».
Я прочёл запись дважды. Все слова были мои до единого, поставленные в том самом порядке, только за столом вчера это звучало признанием, а на казённой бумаге вышло заявлением нездорового человека.
— Записано точно, Вера Дмитриевна, ни слова лишнего, — признал я, отступая на полшага.
— Я всегда записываю точно, в этом весь смысл моей службы, — сухо ответила Вера. — В опекунских делах обычно пишут «утверждал без доказательств», а я написала «объявил» и привязала к трём случаям, которые уже стоят в моих декадных листах за моей же подписью. Вычеркнуть эту связку из дела нельзя, даже если кому-нибудь в уезде очень захочется.
— И что с этой связкой сделают тридцатого числа? — спросил я прямо.
— Прочтут двумя способами, Ладомирский, и способ выберет не председатель комиссии, а ваша печь, — ответила Вера, складывая лист вдвое. — Если тридцатого очаг горит, эта строка читается описанием родового дара, и губернский лист перечня перестаёт быть пустым. Если же очаг холодный, та же строка подтверждает, что наследник