Погасший очаг - Алекс Эвейкин
Двадцать четвёртое кончилось, и до тридцатого числа оставалось ровно шесть дней. К тому вечеру, когда мы снова поднесём огонь к подсохшему поду, мой старший брат будет вторые сутки стоять у чёрной воды в четырёх верстах от дома рядом с костром чужой артели, и ни один из нас не заговорит о вчерашнем ужине первым.
Глава 27. По порядку
Мать спустилась в кухню в девятом часу утра, и Аникей Прохорович едва не выронил медный кувшин с ключевой водой. За двадцать пять апрельских дней княгиня Елена Дмитриевна не сошла в цокольный этаж ни единого раза: в её доме каждый стоял на своём посту, а её пост находился наверху, над расходными книгами и аптечным ящиком. Старик бережно прижал кувшин к потёртому фраку, вытянулся в струнку и замер с таким торжественным ужасом, словно в поварне сейчас зачитают манифест о войне.
— Помилуйте, ваше сиятельство, да мыслимое ли дело — в сырой стряпной среди вёдер стоять! — запричитал Аникей Прохорович, косясь на забрызганный глиной пол. — Дозвольте я сию минуту чистое кресло из малой столовой снесу!
— Оставьте кресла, Аникей Прохорович, и ступайте к своим делам наверх, — сказала мать спокойно, прикрывая за его спиной тяжёлую дверь. — Ближайший час мы побудем здесь без подачи и доклада.
Дворецкий поклонился с лицом старого генерала, которого не пустили на военный совет, и с величайшим достоинством удалился по лестнице. Мы же с Гаврилой Ильичом как раз домазывали под большой печи вторым, чистовым проходом. Глина, разведённая до густой сметаны, бралась горстью и разгонялась открытой ладонью по кругу, чтобы нигде не остался валик. Я стоял на коленях по пояс в тёмном устье, а печник светил мне сбоку сальным огарком и ворчливо ловил огрехи на косой просвет.
— Левее к щеке прижми, княжич, опять под пальцем дорожка вспухла! — проворчал Гаврила Ильич, ещё не замечая хозяйки. — Оставишь гребешок с ноготь, он на жару первым лопнет и всю мазку потянет.
Мать молча подошла к стене, села на широкий мучной ларь и расправила тёмную шерстяную юбку на коленях. Она ждала четверть часа, не торопя нас ни единым вздохом. Гаврила Ильич раза три покосился на её прямую спину и седую прядь у виска, крякнул в бороду, поставил свечу на приступок и взялся за деревянную бадью, хотя вода в ней стояла до самых краёв.
— Схожу-ка я до колодца да трубу со двора на ветер гляну, — объявил печник сурово, отряхивая холщовые колени. — Вода в тепле постояла, а тебе тут пол-аршина у края осталось, после доведёшь.
— Домажешь после полудня, Миша, — произнесла мать, когда за мастером затворилась дворовая дверь. — Отмой руки от глины дочиста и садись напротив.
Я тщательно оттёр под ледяной струёй серую корку с ладоней и старого ожога на левом предплечье, вытерся суровым рушником и опустился на второй ларь через проход. Весь вчерашний день мать не проронила при мне ни слова, и я по незнанию решил, что началось её знаменитое суточное молчание. Я ошибся: вчера она не казнила меня тишиной, а приводила вопросы в строгий порядок.
— Сегодня я спрошу у тебя всё, а ты ответишь без увёрток, — сказала Елена Дмитриевна ровным голосом полевого врача. — Разберёмся один раз и возвращаться к этому не станем, потому что у дома осталось пять дней. Ты согласен?
— Согласен, матушка, спрашивайте о чём сочтёте нужным.
— Тогда пойдём по порядку, и начнём с врачебного. — Она подалась вперёд, вглядываясь в моё лицо при косом утреннем свете. — У тебя болит голова по утрам или шумит в ушах?
— Ни разу с первой недели не болела, голова совершенно светлая.
— Двоение в глазах, темнеющие края, когда резко встаёшь, дурнота натощак? — перечисляла она сухо и размеренно, проверяя пункт за пунктом. — Немеют ли пальцы на левой руке, случалось ли снова оступиться после падения с пристройки?
— Ни дурноты, ни онемения не было, на рассвете встаю легко, — ответил я, протягивая к ней раскрытые ладони. — Проверьте сами пульс и зрачки, чтобы не верить пациенту на слово.
Мать встала, шагнула через проход и прижала сухие, вечно холодные пальцы в мелких давних шрамах к моему запястью, а другой рукой чуть повернула мой подбородок к высокому окну. От её рукава тонко пахнуло ромашкой и старым аптечным деревом. Сосчитав удары про себя, она отпустила мою кисть и вернулась на свой ларь.
— Пульс ровный, зрачки одинаковые, пальцы на весу не дрожат, — заключила она деловито. — Первую часть закрыли, теперь вторая: то, о чём ты позавчера объявил за столом, началось после падения?
— С ночи на седьмой день, до той ночи стояла обычная тишина.
— Ты слышишь людей только в темноте или при свете тоже?
— В любой час, просто ночью в доме тише и стук разбирать легче.
— А каменные стены и расстояние этому слуху не мешают?
— Внутри дома и на дворе стены не мешают совсем, — пояснил я подробно. — За воротами слышно до второго поворота дороги за рощей, а дальше обрывается разом. Только с позавчерашнего ужина внутри пусто — не слышу ни чужих сердец, ни своего.
Она приняла это сосредоточенно, словно утреннюю сводку по лазарету, и