Адмирал Империи – 65 - Дмитрий Николаевич Коровников

какому праву, контр-адмирал, вы заключаете сделки от имени императора? Кто вас уполномочил? — она говорила негромко, но это была та негромкость, при которой в залах перестают звенеть бокалы. — Вы знаете, сколько было заплачено за эту систему? Сколько экипажей осталось на орбите? Люди умирали за то, чтобы над этой планетой висел наш штандарт, а вы предлагаете его снять одним росчерком, в частном разговоре, не спросив никого. Это невозможно. Я отказываюсь в это верить.

Вопрос был хорош тем, что ответа на него у меня не было. Точнее, был, но короткий: никто. Никто меня не уполномочивал. Я торговал чужой столицей, как своей, именно потому, что спрашивать разрешения было некогда, — и княжна с безошибочностью, которой позавидовал бы любой канонир, ударила ровно в этот шов.

— Ваше Высочество, — официально протянул я, — вы правы во всём, кроме вывода. Эмоции сейчас — роскошь не по средствам. Позвольте, я опишу вам вторую ветку событий, ту, в которой я не заключаю сделку. Мы остаёмся у планеты. Через несколько часов противник, у которого превосходство во всём, кроме упрямства, дожимает то, что осталось от наших сил. Потом он берёт планету. Потом начинается то, что в учебниках дипломатично называют «сменой администрации»: сторонников императора вырезают — спокойно, по спискам, начиная с самых верных. Заканчивая, вами и вашим братом. В этой ветке штандарт императора над планетой висит ещё примерно сутки. Просто до его снятия пока никому нет дела.

— Вы описываете это так спокойно

— Я описываю это спокойно, потому что кто-то в этом разговоре должен дышать ровно. — Я помолчал. — Сделка не хороша, я согласен. Но, на данный момент она лучшая из существующих.

— Сдать столицу, — медленно проговорила Хромцова. — Вот так просто.

— Не сдать. Обменять. Столицу — на флот, на императора и на всех, кто иначе остался бы здесь навсегда. И кстати, снова на «Сураж».

Разъярённые дамы спорили ещё — все трое, по очереди и хором, и я отвечал, стараясь, чтобы голос звучал как надо, потому что по существу отвечать было уже нечего: действительность не становится приятнее от того, что её принимают в три захода. Тяжелее всего было слушать не гнев. Гнев — это рабочая температура войны. Тяжелее всего была интонация, с которой они постепенно понимали, что я прав, и ненавидели меня за это чуть больше, чем за саму сделку.

Первой канал покинула княжна.

— Я должна поговорить с братом, — сказала она. — Императору лучше услышать это от меня, чем из донесений. Не считайте это согласием, контр-адмирал. Считайте это отсрочкой.

Слово она выбрала точно. Я оценил.

Второй из нашего дружеского чата вышла контр-адмирал Зимина — её отвлёк офицер, доложивший что-то вполголоса; я разобрал только «тросы» и «уводят». Настасья Николаевна на мгновение прикрыла глаза, потом посмотрела на меня — без упрёка, что было хуже упрёка.

— Прошу простить. У меня крадут мой гуляй-город, и мне нужно проследить, чтобы вору достался только металлолом. Договорим после. Если оно будет, конечно.

Осталась Хромцова. Агриппина Ивановна молчала долго, и шрам в уголке её рта шевельнулся раньше, чем голос.

— Я вам скажу одну вещь, Васильков, и на этом закончим. Вы авантюрист и пройдоха. Вы были им в училище, были на службе и останетесь им, когда вас, даст Бог, произведут в полные адмиралы — чего я, заметьте, не исключаю, потому что таких, как вы, судьба бережёт назло приличным людям. Но я в вас разочаровалась. Я думала, вы из тех, кто дерётся до конца. Оказалось — из тех, кто договаривается с врагами!

Она ударила по кнопке ладонью — я услышал этот хлопок через весь эфир, сухой, как выстрел стартового пистолета. Экран погас, не дав мне ответить.

Я остался сидеть в тишине, среди гаснущих отметок чужого отступления, с висящей на ниточках сделкой, спасённым флотом и тремя женщинами, каждая из которых сегодня стала считать меня хуже, чем я есть. Или ровно тем, кто я есть, — это ещё предстояло выяснить.

Быть пройдохой оказалось на удивление одиноким занятием…

Глава 8

Челноки шли к «Елизавете Первой» неровной цепочкой, и Настасья Николаевна принимала каждый по списку: бортовой номер, командир расчёта, люди. Списки были её способом держаться. Пока существует список, существует порядок; пока существует порядок, можно не думать о том, что осталось за его пределами.

За пределами списка Суровцев уводил её форты.

Она смотрела на это ровно столько, сколько требовалось, чтобы убедиться: расчёты успели сделать своё дело. Докладов «орудия выведены из строя» пришло уже больше, чем платформ на чужих тросах, и в другой день это соотношение её бы позабавило. Сегодня не забавляло. Гуляй-город вверили ей — лично, поимённо, под протокол, а слово «вверили» в императорском флоте означает не «дали покомандовать», а «спросят».

— Госпожа контр-адмирал, — оператор поднял голову от пульта. — «Паллада». Закрытый канал.

Вот уж кого Настасья Николаевна сейчас не ждала. С Агриппиной Ивановной их связывали отношения, которые вежливый штабной историк назвал бы «сложными», а невежливый — правдой: череда взаимных уколов и разборок. Список обид у Зиминой имелся и здесь — аккуратный, как всё у неё.

— Соединяйте.

Хромцова возникла на экране без приветствия. Она вообще обращалась со словами, как с боезапасом: тратила только по цели.

— Настасья Николаевна. Вы видите то же, что и я?

— Я вижу многое, Агриппина Ивановна. Уточните.

— Противник отходит двумя группами, и расстояние между ними растёт с каждой минутой. Одна группа идёт налегке. Вторая тащит за собой на тросах — назовём это имуществом и потому маневрирует, как паром в ледоход. Экипажи у обеих уже мысленно расстегнули кителя: бой кончился, приказ получен, впереди ужин. Никто в здравом уме не ждёт нашей атаки. Значит, внезапность — единственное, чего у нас в избытке. Я предлагаю потратить её вместе.

Зимина позволила себе несколько секунд тишины. Предложение следовало бы отклонить с порога: сделка, коридор, прямой смысл слов Василькова. Но по левому краю её экрана ползли тросы, и на каждом висело то, за что ей предстояло отвечать перед мальчиком на планете, и отвечать не словом «обстоятельства», а словом «не уберегла».

— Вы понимаете, что мы рискуем испортить то, о чём договорился контр-адмирал Васильков?

— В том-то и дело, что договаривался Васильков, — ответила Хромцова. — Лично я под его сделкой не подписывалась. И вы, насколько мне известно, тоже. Пусть каждый отвечает за свою подпись, Настасья Николаевна, — у меня её никто не спрашивал.

Это была казуистика, и обе женщины это знали. Но бывают минуты, когда казуистика звучит убедительнее устава, особенно если у тебя на глазах вывозят