Адмирал Империи – 65 - Дмитрий Николаевич Коровников
Часы в углу карты сообщали, что времени у меня нет. Зимина держалась на характере и последних кораблях, которых оставалось всё меньше. Хромцова — на выучке и упрямстве, срок годности которых тоже истекал. Через час в столичной системе не осталось бы ни императорского флота, ни предмета для торга. Действовать надо было немедленно, и вот тут возникал вопрос, с кем именно разговаривать.
Выходить на Суровцева напрямую было бессмысленно, и я знал это так же точно, как расписание собственных завтраков. Валериана Николаевича я изучил за годы знакомства великолепно: до победы он жаден той особенной жадностью, которая не торгуется. Предложи ему топливо — он посчитает, что топливо потом отберёт. Пригрози сжечь — решит, что переживёт. Он стоял в шаге от триумфа всей своей жизни, а людей в таком положении не останавливают какие-то там взорванные цистерны. Их вообще мало что останавливает, кроме прямого приказа.
Приказы Суровцеву мог отдавать ровно один человек в галактике.
— Аристарх Петрович, — сказал я. — Найди мне канал с «Агамемноном».
— С кем, Александр Иванович?..
— Линкор «Агамемнон». Флагман первого министра. Вот, он сейчас идёт к орбите столичной планеты. — указал я рукой на тактическую карту.
Действительно Птолемей Граус спешил обратно к «Новой Москве-3» с той самой минуты, как узнал, что его новоназначенный вице-адмирал вошёл в столичную систему с большим флотом: политики не любят, когда историческое событие происходит без них. Ответ с «Агамемнона» пришёл быстрее, чем я ожидал, — первый министр умел быть любопытным.
На экране он оказался в штатском сюртуке, без единой регалии: когда у тебя вся власть, знаки различия носят окружающие. За его плечом просторный мостик «Агамемнона» жил тихой, отлаженной жизнью — там никто не бегал, и это сообщало о хозяине больше любых титулов.
Разговор с Граусом не был похож ни на одну словесную дуэль из тех, что я коллекционирую. Дуэль предполагает выпады. Граус не делал выпадов — он говорил периодами, круглыми и взвешенными, как пишут законы, и каждую фразу заканчивал так, что перебить её казалось невоспитанностью. Я слышал о его риторике; слышать и попасть под неё — разные вещи.
— Контр-адмирал Васильков, — начал он. — Человек, который за сутки отобрал у меня резиденцию и некоторое количество самоуважения… — он замер и поправился, — моих командиров. Я вас слушаю. Люди, которые так дорого стоят, редко выходят на связь, чтобы просто поболтать.
— Добрый день, господин первый министр, я звоню предложить вам сделку.
— Разумеется. Проигрывающая сторона всегда предлагает сделку. Выигрывающая предлагает условия. Давайте посмотрим, что из этого у нас получится.
Я мысленно снял перед ним шляпу — в двух фразах он успел назначить меня проигравшим и назначить себя судьёй. Спорить с формулировками мастера — самоубийство, поэтому я пошёл через то, что риторикой не перебивается. Через бухгалтерию чужих потерь.
— Тогда начнём с ваших условий, — усмехнулся я. — Сутки назад вы потеряли столичную систему. Сейчас ваш вице-адмирал возвращает её вам — по цене, которую вы ещё не видели. Посмотрите на сводки внимательно, не глазами штаба, а глазами казначейства. Суровцев кладёт в этот триумф гвардейские крейсеры, каждый из которых строит двух. Весь стратегический запас интария находится у меня за кормой, и одного моего слова достаточно, чтобы он превратился в самую дорогую вспышку в истории. Интарий, как вы и сами не понаслышке знаете, нынче на вес золота. Суда-генераторы, без которых космофлот не прыгает, приложены к топливу бесплатно. Ваш адмирал получит победу, а вы — столицу без флота, без топлива и без возможности перебросить корабли, когда они вам понадобятся. Он войдёт в учебники. Вы — в отчёты о невосполнимых потерях.
Граус помолчал. Пауза у него тоже была риторическая — отмеренная, как доза лекарства.
— Вы говорите как интендант, контр-адмирал. Это комплимент: адмиралы, говорящие как интенданты, выигрывают затяжные войны. Но вы описали мне цену. Я пока не услышал о товаре.
— Товар — столица. Целая, сегодня и без единого выстрела. Император, его корабли и его приближённые покидают «Новую Москву-3» и всю столичную систему. Без боя. Мы уходим в «Сураж». Взамен — ваше слово: беспрепятственная эвакуация. Никто не стреляет нам в корму, никто не «уточняет приказ» на полпути. Вы получаете обратно свою резиденцию, гигантский запас интария, ваши суда — и власть, которая снова выглядит властью. Я получаю безопасный коридор для императора.
— Вы предлагаете мне купить то, что я через час возьму бесплатно.
— Через час вы получите развалины, господин первый министр. И заплатите за них флотом, которого у вас после этого боя не будет. Я предлагаю вам столицу к ужину — или руины. Как политик вы знаете, что власть, вернувшаяся быстро, выглядит законной. Власть, вернувшаяся на пепелище, выглядит виноватой.
Он снова помолчал. Я ждал и очень старался дышать ровно: спокойный голос — это ремесло, но под рёбрами у меня всё это время сидело холодное понимание, что на другом краю карты прямо сейчас умирает флагман Настасьи Зиминой, и каждая круглая фраза этого разговора оплачивается чьей-то жизнью. Строго говоря, я торговал тем, чего у меня не было: права обещать отъезд императора мне никто не давал. Я решил, что решу это задним числом. У войны с юриспруденцией всегда были сложные отношения.
— Знаете, что мне нравится в вашем предложении, контр-адмирал? — сказал наконец Граус. — Его честность. Вы ведь понимаете, что покупаете отсрочку. Без столицы, без верфей и без топлива ваш император обречён — не сегодня, так через месяц. Я соглашаюсь на сделку, в которой моя выгода немедленная, а ваша — отложенная и, вероятно, иллюзорная. С моей стороны это почти неприлично.
— Я предпочитаю слово «будущее», — ответил я. — Оно из той же графы, что и «отсрочка», но лучше звучит на парадах.
— Риторика, — в его голосе впервые прозвучало что-то похожее на удовольствие. — Хорошо. Я принимаю ваши условия. Столица — в обмен на коридор и «Сураж». И, контр-адмирал Вы меня удивили.
Экран погас. Я перевёл дыхание, посмотрел на карту — Зимина ещё держалась — и подумал, что только что разменял