Погасший очаг - Алекс Эвейкин
— Твой — другое дело, — согласился он сразу. — Своих накормишь первыми, и чтоб при мне. И до темна не уезжай, пойдём к нижней воде, покажу кое-что.
— Погодите пять минут, Кондрат Ильич, мне ещё в тот лагерь зайти надо.
Старшой посмотрел на меня так, как глядят на человека, сующего руку в дикий улей, но не проронил ни слова. На соседском стану пахло речной сыростью, оружейным салом и пустой серой болтушкой в их новом котле, куда явно пожалели даже луковицы. Зато с нашей ямы ветер исправно тянул под самый полог густой, дразнящий дух копчёной рыбы и шкварок: бородатый дозорный с оловянной миской на коленях тоскливо втягивал носом воздух и ворчал соседу про затхлую крупу, но при моём шаге мигом смолк. Евсей Тарасов встретил меня стоя руки по швам, точно на смотру.
— Значит, и нынче половник предлагаете, и двадцать девятого с полудня на весь берег варить задумали? — переспросил унтер негромко.
— На всех, кто на кромке стоит, Евсей Тарасович: одну воду держим, делить пустое брюхо ни к чему.
— Не могу дозволить, ваше сиятельство, — отчеканил Тарасов и достал из-за пазухи вощёную клеёнку.
Он развернул заверенную копию прошения на весу обеими руками. Наклоняться к листу мне не требовалось — за четыре дня я выучил эту бумагу наизусть.
— Пункт второй, ваше сиятельство, — прочитал Евсей ровно и без торжества. — «Люди состоят при своём старшем, роду Ладомирских не подотчётны и довольствия от него не принимают». Довольствие — это и есть хозяйский харч, а я тридцать лет служу и знаю, чем кончается, когда старший в такую строку не смотрит.
Я глядел на писарскую строку чужого стряпчего, скреплённую внизу рукой моего брата. За две жизни у меня было одно неписаное правило, которого я не нарушил ни разу: голодный у моего огня — не враг. В первой жизни я кормил по нему налоговых ревизоров, конкурентов и человека, который наутро подал на меня в суд, а здесь моё правило отменили бумагой, подписанной у меня же дома ради моей же сестры.
— Услышал вас, Евсей Тарасович, — сказал я спокойно. — Большой котёл двадцать девятого я всё равно привезу и поставлю на треногу.
Унтер аккуратно сложил клеёнку и спрятал пакет обратно за пазуху. Потом покосился туда, откуда ветер нёс над тёмной рекой тёплый рыбный и луковый пар от кондратова чугунка, выждал секунду, чтобы это не считалось служебным разговором, и негромко уронил:
— Ваше дело, ваше сиятельство. Пахнуть ему никто запретить не может.
Злодеем он не был ни на грош. Просто за тридцать лет казённой службы никто ни разу не спросил Евсея Тарасова, что он сам думает, и он давно отвык это замечать.
Мы с Кондратом Ильичом прошли сорок шагов вдоль берега, туда, где склон сбегал к самой воде и трава стояла седая уже сплошь. Старшой оглянулся и указал пальцем под ноги:
— Садись на корточки и клади ладонь прямо на землю.
Я опустился у кромки и прижал раскрытую левую руку к ледяной сырой глине. В первое мгновение показалось, будто пальцы онемели: привычного подземного гула больше не было.
Двадцать дней подряд сквозь землю шёл низкий безостановочный жёрнов — я слышал его даже дома, прижавшись грудью к каменному полу кухни. Двадцатого перед прорывом он оборвался разом, потом вернулся реже, а теперь исчез вовсе. Вместо жёрнова снизу в ладонь глухо ударил подземный толчок; за ним легла пауза, второй толчок, пауза длиннее и третий удар, от которого мелкая галька у воды сухо щёлкнула о гальку.
— Считай, — велел Кондрат сверху.
Я принялся считать про себя от удара до удара. Между первым и вторым вышло четырнадцать; между вторым и третьим — девятнадцать; между третьим и четвёртым я досчитал до двадцати шести, прежде чем глина снова коротко вздрогнула под ладонью.
— Промежутки ведь растут, Кондрат Ильич, — поднял я голову.
— Растут четвёртые сутки, я такое два раза за двадцать лет видал, — сказал Кондрат глухо. — Оно не ушло, ваше сиятельство, оно силу набирает. Так лошадь перед прыжком всё ниже приседает.
— И когда ждать выхода?
— Как паузы сойдутся в одну, по-моему — двое суток, может, трое, — ответил старик, выпрямляясь и отряхивая колени. — И выйдет не одна тварь, как двадцатого днём: выплеснет разом всё, что накопило, и пойдёт валом от заката до третьих петухов, как ему положено.
Я поднялся с мёрзлой травы и оттёр ладонь. Двадцать шестое число кончалось: ровно в этот вечер за четыре версты отсюда Прошка ставил на подсохший под малый огонь, которому по счёту Гаврилы Ильича требовалось выстоять трое суток и ещё вечер без единого срыва. Трое суток у печника — и двое, от силы трое у чёрной воды.
С широкого луга открылась наша старая крыша, и над кухонной трубой в тихом небе уже стоял дым. Он поднимался тонкой, ровной струйкой, чуть отклонённой к северу: такой дым дают три сухих поленца в час, и лучшего дыма я в жизни не видел. Только снаружи по нему не угадаешь главного — держит ли печь пламя сама, или Прошка сидит на низком табурете и в сороковой раз подкладывает бересту. У второго поворота дороги мне вдруг показалось, что если сейчас хорошенько прислушаться, за спиной на кромке отзовутся восемь живых сердец; я вслушался изо всех сил, но вокруг шумели только апрельские берёзы да поскрипывало колесо телеги.
Глава 29. По одному