Погасший очаг - Алекс Эвейкин
Устье большой печи на рассвете чернело мёртвым провалом. Увидел я это ещё с середины лестницы — даже не по сизой золе на шестке, а по сгорбленной спине Прошки: парень сидел на своём низком табурете вполоборота к топке, держал здоровой рукой трубку бересты и никуда её не подкладывал.
— Ваше сиятельство, беда у нас вышла, — выдохнул Прошка, поднимая покрасневшие от бессонницы глаза. — Не берётся оно больше, хоть ты плачь перед ним.
— Когда село, Проша? Лучиной снизу пробовал подхватить? — спросил я, присаживаясь рядом на корточки.
— Совсем не схватывает, вот глядите сами, — ответил он с горечью и протянул берестяной завиток, жирно обугленный с одного края и белый с другого. — В третьем часу ночи присело до углей. Я сухую лучину сунул — пламя поднялось на ладонь и тут же обратно легло, будто его сырой рогожей накрыли. Четыре раза раздувал, всю щепу со скамьи извёл, а к свету и вовсе принимать перестало: подношу свечку, кора чернеет да коптит, а огня не даёт.
У выдвинутой заслонки звякнуло железо, и из-под свода со свечой в руке выпрямился Гаврила Ильич. Старый печник отряхнул глиняную пыль с колен, сердито поскрёб пятернёй седую бороду и заглянул в тёмное нутро топки так пристально, словно собирался отчитать кладку крепким словом.
— Доигрались со счётом, ваше сиятельство, — проворчал Гаврила Ильич, поводя огоньком вдоль края пода. — Четвёртого дня я тебе у этого шестка сказывал: один срыв свежая глина ещё простит, второго не потерпит. Вот этот ночной раз в зачёт и ушёл. Больше у меня прощёных срывов не водится, и новых я из рукава не вытряхну — тут не печник считает, а сырая глина.
— Корка снизу цела, Гаврила Ильич? Сколько нам теперь ровного тепла держать до тридцатого? — уточнил я, кладя ладонь на холодную чугунную раму.
— Корку покуда не порвало, вовремя парнишка дуть перестал, — буркнул мастер, задувая свечу коротким плевком воздуха. — А сроку мне требуется ровно столько же: трое полных суток да нынешний вечер в придачу, без единой запинки. Только беда в том, княжич, что у тебя до комиссии ровно эти три дня и остались. Пойду на крышу второй проход трубы домазывать — на ветру кирпич по крайности без фокусов сохнет.
К матери я поднялся сразу, даже не умывшись у рукомойника. Третьего дня у плиты я дал ей слово приходить с дурной вестью в тот же час, без проволочки, и сейчас боялся дать себе хотя бы пять минут на лестнице. За сорок лет управления людьми я слишком хорошо выучился заворачивать провалы в мягкие фразы: сообщаешь человеку об увольнении так бережно, что он жмёт тебе руку в дверях и только за ужином соображает, что с понедельника без работы. С Еленой Дмитриевной такое ремесло не годилось.
Мать сидела у окна кабинета над расходной книгой, накинув на плечи серый платок. Головы она не подняла, пока я не переступил порог.
— Огонь в третьем часу ночи сел, матушка, — доложил я прямо от двери. — К рассвету печь перестала принимать даже бересту, а единственный допустимый срыв по счёту Гаврилы Ильича израсходован. По вашему условию завтра утром, двадцать восьмого числа, вторые сутки огня стоять не будут.
Елена Дмитриевна дописала колонку цифр, промокнула строку песком и спокойно закрыла тяжёлый переплёт.
— Хорошо, Миша, спасибо, что пришёл сразу и не стал беречь мне утро, — произнесла она ровно. — С двадцать восьмым числом я завтра разберусь сама: условие моё, срок тоже мой, ты своё сделал. Ответь мне только на один вопрос: ты за эти дни хоть раз пробовал перенести ужин вниз?
— Куда вниз, матушка? Миски к Прошке на табурет? — переспросил я, не уловив мысли.
— Наш общий стол в саму кухню, — пояснила мать спокойным врачебным голосом. — Ты мне позавчера сам объяснял: большая печь держит огонь, пока за ней сидят и едят. Мы каждый вечер ужинаем на втором этаже, а от нас до печного устья дубовые балки, потолок и три сажени старого камня. Зачем же ты кормишь дом за две лестницы от огня?
Я стоял у косяка и смотрел на чернильницу. Есть на свете особый сорт тишины — тот, в котором человек отчётливо слышит, как у него в голове со скрипом переставляют тяжёлую мебель. Двадцать шесть дней я сводил счета, ездил в уезд, спорил со стряпчими, выстраивал смены у Брода — и ни разу не додумался спустить стол на два марша вниз.
— Нет, матушка, ни разу не пробовал, — признался я и качнул головой. — Всё больше по бумагам бегал, а под ноги поглядеть не догадался.
— Вот сегодня к семи и попробуй, — сказала мать, открывая книгу обратно. — Заодно дрова в верхней голландке сбережём.
Для домашнего порядка у меня тут же нашлась твёрдая рабочая причина, и первым делом я изложил её Аникею Прохоровичу. С нашим дворецким следовало говорить исключительно языком хозяйственной нужды, иначе он каменел лицом и произносил «не по чину». Расчёт выходил железный: истопнику нельзя уходить от капризной топки наверх; апрельским вечером в угловой столовой зябко, а в кухне тепло от плиты; жечь дрова на два этажа при наших запасах попросту глупо.
Аникей Прохорович выслушал меня в буфетной с медным кофейником в руках. Лицо его медленно побелело под цвет собственных нитяных перчаток.
— Помилуйте, ваше сиятельство, да мыслимое ли это дело — господам Ладомирским с ложками в цокольной кухне сидеть! — произнёс дворецкий таким голосом, каким объявляют о падении столицы. — Там же зольные вёдра и чугуны у шестка! Дед вашего батюшки, покойный князь Илларион Петрович, у нас самого господина губернатора при двенадцати