Погасший очаг - Алекс Эвейкин
В кухне стоял такой густой, живой хлебный жар, какого эти своды не знали целый век. Отскобленный стол стоял торцом к большой печи, накрытый на одиннадцать человек, и пустыми оставались лишь два места: отцовское у угла и место Веры Дмитриевны, которое я обещал не убирать. Под рушником дышал теплом чугун гречневой каши, рядом лежал свежий каравай с солонкой. Матушка сидела во главе очень прямо, за её стулом в сером мундире и при сабле замер Саша, а десятилетняя Софья устроилась с ногами на широком ларе, во все глаза разглядывая приезжих господ. У самого устья на табурете сидел Прошка, у входного косяка держал шапку Влас, на скамье в чистых рубахах сидели Матвей со Стёпкой, а Гаврила Ильич по-прежнему стоял у правой щеки печи, хозяйски прижав ладонь к кладке.
Вера Дмитриевна привычно заняла место у подоконника, как встают к рабочей конторке. Заседатель Опалин разложил портфель у края стола, князь Аркадий Вышатин неторопливо встал у буфетного простенка, цепко оглядывая печника, рыбака и стол, а Никанор Павлович на поданный стул не сел и шагнул прямо к северной стене.
— Приступим по первому пункту определения, — произнёс председатель, поправляя очки. — Родовой очаг Ладомирских: горит ли в настоящий час?
Я взялся рукавицей за кованую скобу и на ладонь сдвинул тяжёлую заслонку вбок. Из распахнутой щели в лицо комиссии пахнуло малиновым светом, жаром калёного свода и таким густым сливочно-укропным духом пекущегося теста, что заседатель Опалин невольно моргнул и отступил на полшага.
— Горит, господин председатель, сами видите, — ответил я.
— Топлен ли и чем именно?
— Сухой берёзой, господин председатель. С вечера двадцать седьмого числа шёл малым огнём на просушку пода, по три поленца в час, а сегодня с седьмого часа выведен в полный жар под пирог.
— Чем-либо сверх дров растопку поддерживали — смесями, маслами, сторонним умением? — сухо уточнил заседатель Опалин, обмакивая перо в чернильницу.
— Одними берёзовыми дровами с дровяного двора, господин заседатель, — ровно сказал я. — Больше в печь ничего не клали.
Никанор Павлович задумчиво посмотрел на малиновый отсвет за заслонкой. Память у старого чиновника работала без бумажных подсказок — он заговорил наизусть:
— В губернском реестре записано: родовой очаг князей Ладомирских угас сто три года назад. К листу подшит акт пробы при губернских мастерах: три растопки, три гашения, вывод — «печь исправна, огня не принимает». Погасшие очаги простыми дровами не разжигают, князь, это знает всякий, кто читал книги.
— Мне об этом говорили в первый же день, Никанор Павлович, — согласился я. — Однако дрова в ней горят четвёртые сутки.
— Книги я читал внимательно, потому и спрашиваю очевидцев, — отозвался председатель, поворачиваясь к устью. — Кто состоял безотлучно при огне?
— Я состоял, ваше высокородие, Прохор Власов! — звонко выкрикнул Прошка, вскакивая с табурета так усердно, что перевязь на раненом плече съехала набок.
— Сиди смирно, плечо не рви. Сколько раз за ночь подкладывал и не гасло ли пламя?
— За ночь подкладывал дважды, ваше высокородие, когда старые поленья прогорели, а гасить не гасло! — горячо, захлёбываясь от гордости за своё дело, отрапортовал парень. — На той неделе, когда двадцать первого сушку начинали, чистая беда была: за сутки сорок два раза само ничком ложилось, рука с кресалом онемела подымать! А как двадцать седьмого вечером стол сюда снесли да поужинали всем миром — с того вечера как пришитое стоит, ровно в доброй избе!
— Показание истопника подтверждается листами наблюдения, — подала голос Вера Дмитриевна от окна. — Двадцать третьего внесено сорок два гашения за сутки со слов истопника, двадцать восьмого отмечено беспрерывное горение с вечера двадцать седьмого.
— А вы здешний печной мастер? — спросил Никанор Павлович, переводя взгляд на кряжистого старика у правой стены.
— Он самый и есть, Гаврила Ильич из Хомутова, весь уезд моими руками сложен, — с достоинством ответил печник.
— Каково ваше заключение об исправности печи?
— Печь здорова, ваше высокородие, да она и прежде хворой не бывала! — веско проговорил Гаврила Ильич, погладив побелённый бок ладонью. — Я при той губернской пробе сорок семь лет назад пятнадцатилетним парнишкой глину таскал: три раза берёза бралась и три раза сама ложилась, будто её сверху ладонью накрывали. А нынче под большой жар принял без единого щелчка, труба тянет колоколом, а отчего камень передумал — то господское дело, моё ремесло кирпич да глина.
У буфетного простенка князь Аркадий Вышатин едва слышно перевёл дыхание: в его светлых глазах мелькнуло сосредоточенное уважение игрока, увидевшего на сукне карту, которой в колоде не числилось. Председатель же повернулся ко мне вплотную, и лицо у него от близкого устья раскраснелось так же, как у меня утром.
— Князь Михаил Романович, отчего, по-вашему, он горит?
Двадцать третьего дня я на обороте мерочного листа перебрал три гладких объяснения, и все три никуда не годились. Оставалась одна проверенная руками правда, которую я и назвал без утайки:
— Он берёт дрова и держит огонь, пока рядом с ним добровольно едят за одним столом, господин председатель. Двадцать седьмого мы снесли стол в кухню, и с тех пор пламя стоит. Отчего так устроено — я не знаю и сочинять для протокола не стану.
— Подтверждаете формулировку под запись? — уточнил председатель.
— Подтверждаю, —