Погасший очаг - Алекс Эвейкин
— Ну.
На осоке лежал матёрый трёхфунтовый судак с тёмной спиной и такими чистыми вишнёвыми жабрами, каких моя мать на рынке добивалась раз в год. Лук у меня уже с семи часов тихо млел полукольцами на сливочном масле на самом краю малой плиты — много лука, целый час без шкварчания, до янтарной прозрачной сладости. Судака я снял с хребта двумя пластами узким ножом и подушечками пальцев выбрал все косточки до единой, вспоминая мамину шутку: «Ты бы ещё вилку принёс». Голова, хребет и плавники с луковицей пошли в ковшик с холодной водой — на крепкий бульон.
Ровно в восемь вниз вбежала умытая Софья со светлыми косичками, обмоталась передником и с ногами забралась на ларь, открывая утренний учёт:
— Давай считать по пальцам, что у нас сегодня по-настоящему! Тесто с ночи гуляло, судак Матвеев, не то что давешние окуньки… Постой, а рис под донышко ты у мамы ещё не просил?
Просить не пришлось: в половине девятого в кухню сошла Елена Дмитриевна со знакомым полотняным мешочком из аптечного ящика, где у неё лежат хина и шёлк для швов.
— Возьми на пирог, больных в деревне нынче нет, — спокойно сказала матушка, кладя рис на доску. — Покажи-ка мне сперва ладони к свету.
Я раскрыл руки: ссадины алели, но после замеса пальцы не дрожали вовсе. Мать проверила сгиб левой кисти и чуть заметно выдохнула.
— Жить будешь, — заключила она суховатым врачебным тоном. — Саша сказал, у Кондрата после ночи трое битых, — куда людям досталось и кому шить?
— До вечера не скажу, матушка, я в темноте ран не смотрел — держал клин на перекате, — признался я. — Кондрат передал, что тяжёлых нет и двоих он отпустил по домам.
— Знаю я ваше мужское «тяжёлых нет», вечно лопухом лечитесь, — покачала головой княгиня, поворачиваясь к лестнице. — К вечеру узнай у Власа поимённо, схожу перевяжу, и поешь до комиссии — ты со вчерашнего дня не ел.
Едва дверь закрылась, Софья звонко хлопнула ладошками по коленкам:
— Ага, рис опять аптечный, значит, одна подмена есть! А сколько всего неправедных штук было в прошлый раз, когда корка сгорела?
— Пять подмен и лопнувшая плита впридачу, птица, — ответил я, промывая полуготовый рис, чтобы он впитал в печи лишний рыбий сок и оставил низ сухим.
Белый перец у меня теперь имелся свой: шестнадцатого числа в лавке Пахома Лукича меж чёрных жестянок нашлась початая баночка белого, записанная в долг под то же слово. А вот мускатного ореха — которого трут на кончике ножа самую пылинку, чтобы никто за столом не догадался, отчего так тепло пахнет, — в нашем уезде не водилось вовсе.
— Выходит, нет одного мускатного ореха да рис лечебный: ровно две подмены вместо пяти, и живая печь за спиной! — подытожил я, раздавливая ножом светлые горошины.
— Подумаешь, две малюсенькие против пяти, это почти не считается! — просияла Софья, соскочила к столу, растёрла в ладошках щепоть сухого марфиного укропа и смешно сморщила веснушчатый нос. — Ух, какой укроп сердитый, прямо как гусак щиплется!
— Пересушенный с лета, ничего, в масле да рыбном пару за час подобреет, — рассмеялся я, раскатывая пуховое тесто толщиной в мамин палец.
Собирал я рыбник с тихой, светлой радостью в груди. На нижний круг легла белая рисовая подушка, поверх неё — половина янтарного томлёного лука, следом плотно внахлёст — широкие пласты судака с солью и белым перцем, а сверху — оставшийся сладкий лук, кусочки холодного сливочного масла и укроп. Накрыв пирог верхней крышкой, я принялся защипывать ободок, но витой шов за пятнадцать лет так мне и не дался: крепко, да угловато. Софья привстала на цыпочки и придирчиво прищурилась на мои пальцы.
— Миша, ну кто так парадный край крутит, у тебя косичка набок валится! — заявила сестра безапелляционно. — Подвинься и дай мне, я сейчас руки с мылом вымою!
Она стрелой метнулась к рукомойнику, вытерла ладошки досуха и встала к доске с видом заправской мастерицы. Первый защип вышел туговато, второй ровнее, а с третьей попытки её маленькие проворные пальчики побежали по кругу легко и чисто, укладывая ту самую живую витую верёвочку, какую мама плела, разговаривая через плечо!
— Гляди, какая змейка ровная вышла, ни одной дырочки! — гордо выдохнула Софья, мазнув мучным кулачком по кончику носа. — Как думаешь, председатель заметит, что не повар лепил?
— Ещё бы не заметить такую работу, — с полной серьёзностью пообещал я и прорезал кончиком ножа в середине крышки круглое окошко с рублёвую монету — для выхода пара и для горячего бульона за десять минут до конца.
В девять часов я сгрёб малиновые угли к щекам горнила, добела вымел под мокрым помелом и бросил на камень щепоть муки: на счёте «пять» она взялась тёплым ореховым румянцем. Самый верный пекарский прибор дал добро. На широкой Гаврилиной лопате я посадил тяжёлый рыбник в самую середину пода и задвинул кованую заслонку — печь перестала гудеть на весь дом и глухо, сосредоточенно заворковала внутри себя. Софья тут же сунула нос к жаркой щели, пока я за плечи не отодвинул её на шаг.
— Ух, как оттуда пышет, даже ресницам жарко — сегодня очень много огня! — шёпотом восхитилась она.