Адмирал Империи – 65 - Дмитрий Николаевич Коровников

— Аристарх Петрович, — сказал я. — Личный канал императора. Код экстренного вызова.

Жила развернулся ко мне всем корпусом. За годы службы его лицо выучилось не выражать ничего, но тут озадаченной выглядела даже борода.

— Напрямую, Александр Иванович?

— Напрямую.

— Вы уверены?

— Нет, — честно сказал я, прикладывая запястья к считывающему устройству. — Соединяй.

Император принял вызов через несколько секунд — я не успел даже отрепетировать первую фразу, что со мной случается нечасто.

Готовился я к худшему: даже если Иван Константинович ответит, мальчику придётся добираться до командного переговорного центра временной резиденции — вниз по ярусам башни, мимо постов охраны, и каждый из этих ярусов был бы оплачен чьим-нибудь кораблём. Вместо этого экран ожил практически сразу. Личные покои: книжные корешки с мемуарами земных флотоводцев, шахматная доска с отложенной партией — и сам император за рабочим столом, собранный и застёгнутый, будто вызовы адмиралов значились у него на этот час особым пунктом. Переговорное устройство с камерой находилось прямо в покоях. Никто ему такого не подсказывал — убеждён, распорядился он сам и заранее, из тех же соображений, из которых спит по четыре часа: рука должна лежать на пульсе, даже если рука пока детская. За спиной императора, на краю кадра, темнела оконная ниша — сквозь неё, надо думать, было видно то же самое небо, которое сейчас расчерчивали залпами дивизии его адмиралов. Хорошее расписание у ребёнка: с утра — чистописание, к ночи — гражданская война.

Мысленно я поставил мальчику высший балл по предмету, которого нет в программе Нахимовского, — предусмотрительности, выдохнул и решил не тратить времени на церемонии:

— Ваше императорское величество, простите за вторжение на личный канал. К счастью, рядом нет вашей старшей вредной сестры, поэтому доложу без дипломатии: на орбите сейчас

— Мне уже доложили, Александр Иванович, — перебил император и улыбнулся.

Улыбка была тёплой. Следующее его движение — не очень. Он коснулся панели, угол обзора камеры пополз в стороны, и в кадр вплыли двое: княжна Таисия Константиновна по правую руку от брата и профессор Гинце по левую. Выражения их лиц сочетались между собой, как два грозовых фронта.

— Продолжайте, контр-адмирал, — ласково сказала Таисия. — Про вредную сестру у вас выходило особенно убедительно.

Есть мгновения, когда со всей ясностью понимаешь внутреннее устройство слова «опешить». Разговор наедине отменялся, не начавшись. Вместо него намечался трибунал в прямой трансляции, причём обвиняемый сам же на него и дозвонился. Судя по лицу Густава Адольфовича, обвинение располагало и процентами: сколько шансов имели мои переговоры, сколько — атака, и во что Империи обходится каждая минута моего красноречия.

Я слишком хорошо представлял, в какой редакции императору доложили о произошедших событиях. «Контр-адмирал самовольно вступил в переговоры с первым министром». Каждое слово в отдельности — чистая правда; собранные вместе, они дают обвинительное заключение. Тася умеет собирать слова, у неё это семейное. Я приготовился увидеть в глазах мальчика приговор, отрепетированный старшими.

И не увидел.

Иван смотрел на меня спокойно и внимательно — не как на подсудимого, а как на карту, на которой отыскался выход из окружения. И тогда до меня дошло, отчего у Таси и Густава Адольфовича такие кислые лица. Этот спор состоялся до моего вызова, в этих самых покоях, и они его проиграли. Император выслушал о переговорах с Граусом и увидел в них не измену.

Он увидел в них шанс.

— Докладывайте, Александр Иванович, — кивнул император. — С того места, на котором вас прервали.

Я максимально кратко доложил: новый раунд переговоров с первым министром; моя инициатива — закрепить временное перемирие письменно, пунктами и подписями; условия прежние — прекращение огня и обмен системами, «Новая Москва» на «Сураж»; и атака Зиминой и Хромцовой на корабли Суровцева, оборвавшая этот документ за минуту до его рождения.

— Поэтому прошу вас, Ваше Величество: свяжитесь с обеими и прикажите прекратить атаку. Со мной они и разговаривать не захотят, и будут по-своему правы. Вас послушают, потому что вам присягали. Иначе сделка умрёт, а вместе с ней и коридор для флота.

— Или, — вступила Таисия, — можно никого никуда не отзывать.

Она развернула к камере планшет — жестом прокурора, предъявляющего улику.

— Я смотрю на ту же картину, что и все, господа. Атака удачна. Эскадра Суровцева в панике, строй развален, ваш хвалёный дружок детства мечется между собственными трофеями. Впервые за долгое время мы побеждаем на деле, а не в докладах, — и именно сейчас нам предлагают остановиться. — Она повернулась к брату, и голос её смягчился ровно на градус. — Не останавливай их, Ваня. Контр-адмирал Васильков самовольно сел за стол с нашим злейшим врагом — это недопустимо само по себе, но, об этом разговор впереди. А вице-адмирал Суровцев под шумок чужих переговоров украл наши форты — и теперь за это платит. Всё логично и закономерно.

Я слушал и понимал, что спорить придётся не с логикой, а с обидой. Час назад я разменял столицу на провинциальный «Сураж», не спросив её, — и этого Тася мне не простила. Я уже не говорю о моём появлении здесь в столичной системе, а не в «Сураже» несколькими днями ранее. Соответственно её совет наполовину состоял из стратегии и наполовину — из чистейшей, отборной вредности. Беда в том, что императору эту пропорцию было не разглядеть. Впрочем, справедливости ради: на месте Таси я бы тоже не простил. Я и на своём-то месте прощал себя с трудом.

— Ваше Величество, ваша сестра права во всём, кроме действительности, — сказал я. — Первый навал удался, спору нет. Он может рассеять эскадру Суровцева и нанести ей чувствительное поражение. А теперь взгляните на другой край карты. Тихоокеанцы уже запустили маршевые. Минут через десять они войдут в координаты боя — свежие экипажи, нетронутые поля, численный перевес. И встретят наших, у которых боевые характеристики на нуле: ни защиты, ни хода, ни боезапаса — одна ярость. Ярость не держит удар главного калибра. Через десять минут победа кончится. Ещё через двадцать вам некем будет командовать. Договор о прекращении огня — не капитуляция, государь. Это единственная цена, за которую нам отдадут наших людей живыми. Прикажите отход, пока не поздно.

Император молчал. Молчал и смотрел куда-то за пределы кадра — там, надо полагать, висела его собственная карта.