Адмирал Империи – 65 - Дмитрий Николаевич Коровников
На его половине экрана бесшумно суетились секретари, перенося каждую фразу в электронный бланк, — так быстро, словно боялись, что история передумает.
— Остаётся вопрос крепостей, — продолжил Граус, и я почувствовал, как у меня каменеет спина. — Несколько фортов, взятых вице-адмиралом Суровцевым в качестве трофеев. Ваши адмиралы прекратили атаку прежде, чем сумели их отбить. Возвращать их я не намерен.
Вот она, самая опасная тема всех этих переговоров. От фортов на тросах до разговора о фортах вообще — один шаг, а от фортов вообще до тысячи, тихо ждущей нас в «Сураже», — полшага. Разговор требовалось срочно уводить с этой темы, и я вклинился раньше, чем успел испугаться собственной наглости:
— И не возвращайте, ваше высокопревосходительство. Оставьте себе и эти тридцать, и те несколько десятков разбитых, что до сих пор кружат над Новой Москвой-3, — чинить их всё равно вам. Но раз уж мы заговорили об уступках У вас в системе шесть полных танкеров с интарием. Отдайте три.
Про интарий стоит объясниться. Перемирие — вещь прекрасная, но подписать его мало — надо ещё осуществить и убраться отсюда. А уходить нашему каравану было не на чём: свои суда-генераторы у нас имелись, а вот интария для них — ни капли. Без топлива оставались стационарные «врата»: пропускная способность у переходов ничтожная, стоят они далеко друг от друга, а маршрут лежит через две звёздные системы — итого не меньше недели пути. Неделя — это сто возможностей для Грауса передумать: догнать нас в дороге или прыгнуть через подпространство в «Сураж» первым и встретить нас там засадой. Договоры соблюдают ровно до тех пор, пока их нарушение стоит дороже соблюдения. Прямой прыжок через подпространство закрывал все эти сценарии разом — нужно было только топливо.
— Вероятность, что противник продержится неделю, не нарушив договора, я оцениваю процентов в тридцать, — негромко заметил Гинце за спиной императора, впервые за все переговоры разомкнув губы. — И это, прошу заметить, по самому доброжелательному курсу.
Граус сделал вид, что не расслышал, — и это было самое дипломатичное из всего, что он сделал за всю беседу.
Император не взглянул на меня — и правильно сделал: любой обмен взглядами Граус читал, как открытую депешу. Но по тому, как мальчик на секунду опустил ресницы, я понял: про тысячу фортов, ожидающих нас в «Сураже», ему не надо было напоминать — ни мне, ни кому бы то ни было. Он давно сосчитал всё сам: и то, что мы отдаём тридцать, и то, что возвращаем себе тысячу.
— Крепости останутся вам, господин первый министр, — кивнул Иван. — Все, что сейчас у вице-адмирала Суровцева, и все повреждённые на орбите. Взамен — три танкера с интарием.
— Два, — отозвался Граус с быстротой, выдававшей, что расчёт он произвёл заранее. — Топливо в военное время, ваше величество, дороже крепостей.
— Три, — ровно повторил император. — Со мной уходят почти двести вымпелов и судов: боевые корабли, гражданские караваны, транспорты из «Суража». Кольцу перехода для такой массы нужна энергия. Два танкера недостаточно.
Граус помолчал, и я почти слышал, как в его голове щёлкают костяшки счётов: столица остаётся за ним — это главное; интарий подвезут из соседних систем быстро и без хлопот; три танкера — цена неприятная, но не болезненная.
— Три, — согласился он с видом благотворителя, отрывающего от сердца чужое. — При одном напоминании, ваше величество. Ни один житель Новой Москвы-3 не покидает планету вместе с вами. Ни чиновник, ни офицер, ни портовый грузчик. Никто.
Последнее слово он произнёс с такой аккуратной, отполированной ненавистью, что мне на миг стало холодно на тёплом мостике «Афины». Столичная планета слишком легко сменила флаги, когда мальчик вошёл в её небо, — и Птолемей Граус ничего не забыл. Каждому из миллионов ренегатов, так быстро предавших его, он, судя по интонации, первый министр уже готовил встречу — и не собирался начинать её с амнистии.
Императору эта интонация тоже не понравилась — он был ребёнком, но не был глухим. Несколько секунд Иван молчал, и весь эфир молчал вместе с ним. Он отдавал не танкер и не крепость — он оставлял за спиной людей, поверивших ему, и понимал это лучше любого из взрослых на связи.
— Даю слово, — сказал он наконец. — Никого из жителей.
Секретари свели пункты воедино, и электронный бланк договора развернулся на половину каждого экрана. Граус подписал первым — размашисто, картинно, с росчерком, рассчитанным на будущие учебники истории. Иван Константинович — вторым: маленькой, ровной, старательной подписью того, кто выводит буквы тщательно, потому что ещё помнит, как им учатся.
Договор о временном перемирии вступил в силу.
Глава 12
Караван уходил из столичной системы так, как уходит с ринга боксёр, победивший по очкам: голова поднята высоко, ноги подгибаются.
Около трёх десятков боевых кораблей на ходу — всё, что после двух сражений ещё могло называться эскадрой, — держали строй вокруг гражданской колонны в сто с лишним вымпелов: транспорты, пассажирские лайнеры, большие десантные корабли, суда-генераторы, заправленные наконец интарием под горловины баков. Со стороны это, наверное, смотрелось внушительно. Изнутри это больше всего напоминало переезд госпиталя: чуть ли не каждый второй боевой корабль вёл на буксире покалеченного собрата, а в холодных отсеках летели домой те, кому уже было всё равно, — погибшие этой битвы и прошлой, которых мы так и не успели похоронить между двумя сражениями.
Незадолго до прыжка к «Афине» пришвартовался челнок под императорским вымпелом. Иван Константинович пожелал совершить переход на флагмане княжны, и я не стал выяснять, чья это была идея: мальчика, которому хотелось увидеть воронку не на экране в покоях, а с настоящего командного мостика, или Таисии Константиновны, которая больше не собиралась выпускать из поля зрения ни брата, ни, подозреваю, меня. Скорее всего, обоих сразу, причём по разным причинам.
Когда кольцо перехода набрало мощность, пространство впереди провернулось внутрь самого себя, и перед караваном раскрылась гигантская воронка — горло песочных часов, в которое неторопливо, судно за судном, потянулась вся наша растянутая на тысячи километров процессия. Гражданские капитаны, из которых мало