Ювелир его величества - Рора Дон

О, владыка! Эта лиса обманывает несчастных глупцов, что заходят в ее лавку. Обещает им счастье в семье и богатства несметные, если будут носить ее камни. Да как камни могут дарить любовь и деньги? Камни — это просто камни. Они служат красоте и лишь подтверждают богатство человека, которое у него есть. — Маниша протянула вперед руки, показывая на эмира, словно воздавая честь и хвалу его богатству и призывая в свидетели своих слов. — О, владыка, да разве ж такая смогла бы заработать?.. Эмир сделал жест, чтобы советник оборвал просительницу. Велел ему подойти и после короткого разговора советник изрек: — Твои слова, женщина, не лишены разумности. — Маниша тут же довольно закивала. — К сожалению, они не могут служить доказательством вины твоей соседки. Как часто в твою лавку приносят такие камни, как голубой турмалин? Твои соседи говорят, что заказов вы берете немало, но все они не стоят и десятой части этого камня. Маниша, казалось, сначала побледнела, но быстро нашлась. — Так в первый раз, о, владыка, и такое несчастье. — Если в первый раз, то откуда твоей соседке было знать, что тебе такую ценность доверили? Тут уж Маниша растерялась, ее маленькие глазки забегали по стенам, по людям, удостоили презрительного взгляда Риду, и она выдала, казалось, свое последнее, самое ненадежное обвинение. — Так, такая все знает, о, владыка. Те огни в пустыне — ее рук дело. Все об этом говорят. Ведьма она, колдунья и воровка. Если ж она караваны грабит, да людей до смерти доводит — что ей узнать про мой камень? Смилуйтесь, владыка, над несчастной, обманутой женщиной, — Маниша бросилась ниц. — Накажите вероломную преступницу! Велите ей вернуть то, что она взяла! Лица всех присутствующих: эмира, и тех, что стояли рядом, и тех, что плотнились у стен — после слов Маниши вытянулись и посерели. По залу прокатился испуганный шепоток — и воцарилась тишина.

Эмир подал знак и велел всем четырем советникам подойти к нему. Рида больше не задавалась вопросом, разумно или нет взрослому человеку верить в такие бессмысленные наговоры. Она думала, что может противопоставить словам Маниши: как ей доказать, что ни деньги, ни камни она не крала, а голубой турмалин никогда не существовал. Ну, конечно. Она вдруг поняла. Советник уже собирался объявить решение, когда Рида поклонилась эмиру ниже обычного и сказала: — Если позволите, владыка, почему бы моей соседке, Манише-дайя, не назвать нам истинного владельца голубого турмалина? Советник обрушил на Риду праведный гнев: да как она смеет перебивать глашатая самого владыки. Он сперва не желал исполнять ее просьбу, но эмир жестом велел продолжить. Советник покорно опустил голову в знак, что принимает повеление, и, зло посмотрев на Риду, приказал Манише ответить. Та сузила глаза, начала кусать губы, заламывать руки. Наконец тихо, виновато заговорила: — Несчастный человек, что принес мне этот камень — о, владыка — погиб. Она снова повалилась на пол и продолжала, уже не поднимаясь, словно каясь за гибель своего покупателя. Но Риде больше показалось, что она прятала взгляд, потому что сама еще не свыклась со своей ложью и боялась, что глаза выдадут ее. — Его караван пропал в песках на прошлой неделе, — закончила Маниша и зал ахнул и зароптал. Эмир поднял руку, требуя тишины. — Так ты утверждаешь, женщина, — неожиданно заговорил он сам, — что камень из твоей лавки украли, продали и вывезли из города, а владелец его погиб? И кроме тебя и твоего мужа этот камень никто из живых не видел? Маниша лежала на полу не шелохнувшись. Молчала. Минуту, две. Наконец советник гаркнул на нее: — А ну, отвечай, когда владыка тебя спрашивает, неблагодарная! Маниша, опасно раскачивая грузное тело из стороны в сторону, поползла назад, тяжело вздохнула и наконец медленно распрямилась. Рида ждала, что же она ответит. — Простите меня, о, владыка, — замямлила Маниша. — Эта лиса все просчитала. Она же знала, что владелиц камня погиб, она же его в песках и похоронила. А что мне старой, несчастной женщине теперь делать? Как спасти свою репутацию? Что теперь люди скажут? Что в мой магазин нельзя принести ничего ценнее кварца? Лицо Маниши раскраснелось, но, скорее, от тяжелых упражнений на полу, чем от стыда за свою ложь. Казалось, ничто не заставит ее сознаться в обмане. Так умело она уходила от всех каверзных вопросов. Эмир снова остановил советника и заговорил сам. — Раз хозяин камня погиб, то и расплачиваться тебе за него не придется. Камень никогда тебе не принадлежал, так почему ты требуешь, чтобы мой суд вернул тебе за него деньги? Маниша раскрыла рот, чтобы ответить, да так и осталась стоять, не в силах произнести ни слова. — Выведите ее отсюда! Стражники подбежали и, подхватив застывшую торговку под руки, поволокли вон из зала. Советник, что больше остальных принимал участие в суде, подошел к эмиру, склонил в почтении голову и быстро зашептал, но Эмир не стал его слушать. — Говори, женщина, — обратился он к Риде, — как оправдаешься за обвинения в гибели моих караванов? Рида молчала. Как она могла оправдаться, если никто не видел грабителей караванов и никто не видел, чтобы она их грабила? Ни у кого не было ни единого доказательства ее вины, но все были уверены, что она виновата. Она подумала и решила сказать то, что считала правдой. — Владыка, нельзя оправдаться за то, что существует лишь в фантазиях людей. Это как поверить в голубой турмалин, который никто никогда не видел. Зал, который до этого тихо перешептывался, умолк. Рида смотрела на суровые лица судей и наблюдателей и уже готовилась к худшему: ее неуместное мудрствование могли истолковать, как неуважение к эмиру и отправит ее на дыбу. Напряжение в зале все усиливалось, воздух начал чуть ли не искрить. Но эмир вдруг громко расхохотался. Сошел с трона, в два шага оказался подле Риды, взял рукой ее за подбородок и стал внимательно изучать лицо. — А ты красивая, — сказал он. — Глаза у тебя, как листья акации после дождя, кожа, как пески Арибо под солнечными лучами, а губы, как лепестки фарезейских тюльпанов в конце весны. И ум твой острый и смелости у тебя хватает не скрывать его. «Да был бы у меня острый ум, — подумала Рида с сожалением, — разве сидела бы я здесь на коленях? И дочь моя разве жила у чужих людей, скучая по матери?» — Я окажу тебе честь, — продолжил эмир, отпустив ее лицо. — Ты станешь