Храмовница - Елена Александровна Тимофеева

— Если поутру опять жрать не станешь, в зад тебе этой каши напихаю, поняла? — рявкнул главный, обрызгав слюной, и оттолкнул её.

Демира не удержалась на ногах, упала на траву. Главарь не исполнит обещанное, потому что рассвета нового дня последняя солнцепоклонница не увидит. Ведь нельзя пережить такое горе и остаться в живых! Чтобы сердце и дальше билось, не разорвавшись от боли потерь! Милосердные боги пощадят её, заберут к себе.

Но, прежде чем предстать к ступеням престола Кроноса в вечности, она должна знать! Должна получить ответ на мучивший её вопрос.

— Кто сказал тебе про наше золото? — прошептала она.

Он услышал и снизошёл до объяснения:

— Предателя в своём роде ищешь, глупая жрица? Утешься, нет его! Сборщик оброка сказал мне про золото!

— Как его имя? — прохрипели её губы.

— Далер, — слово ударило как пощёчина.

И опять она падала в бесконечное небытие, кружила в темноте оглохшего и ослепшего мира. Но взошёл новый день, и вернулось сознание. Она продолжала жить, и беспощадная смерть не спешила забирать её.

Солдаты собирались в дорогу, седлали коней. Демира тяжело поднялась, расправила плечи. Боги ничего не делают просто так. И если они оставили жизнь осквернённой жрице, то по умыслу. Она должна свершить то, что объяснит её избранность, что оправдает её жалкое существование. Что же это? Ради чего она выжила, одна из всех? Почему её одну не тронул огонь?

Почему её везли в подарок Аль Магруфу? Из всех девушек в деревне, из всех храмовых жриц предводитель головорезов выбрал Демиру. Опять связали ей руки, бросили на мешки с солью. Снова кони тащили телеги, тяжело поднимались в гору, а всадники развлекали себя болтовнёй в переходе.

— Государь набьёт наши карманы золотом, когда взглянет ей в глаза! Ты видел, Илай, как она смотрит? Ты видел? — Издевательский хохот эхом отразился от скал.

— Она смотрит так, точно знает то, что неведомо смертным! — поддакнул солдат.

— Всякий жрец мнит, будто ведает волю богов! — согласился главный. — Но вчера их жалкое племя сполна познало своё величие!

— Уж точно! — гоготнул Илай.

— Когда Аль Магруф увидит этот гордый огонь в глубине её глаз, он будет щедр! — уверил начальник. — А когда он поставит её на колени, услышит её рыдания и мольбы о пощаде, вкусит сладость её слёз, то добавит ещё горсть монет!

— О да! — солдат причмокнул и потёр руки. — Что может быть слаще плачущей под чреслами полонянки?

Демира вскинула голову, замерла, вслушиваясь в себя. Она поняла вдруг. Вот оно. Вот почему её глазам суждено видеть краски этого дня. Когда приведут её на ложе правителя Киммерии, она заберёт его жизнь. Он главный. Это его приказом брошено в огонь племя солнцепоклонников. А солдаты — лишь пешки. Они тоже умрут, но позже. Сначала государь, потом его псы.

Вот ради чего она осталась в живых. Свершить месть. Напиться их крови, залить ею землю, чтоб из берегов вышли багровые реки, смывая её боль, её родных боль! Поквитаться за погибший мир, за честь сестёр, за этот осенний день, который им никогда не увидеть!

— Чему она улыбается? — в голосе Илая прозвучал отчётливый страх. — Взгляни на неё, начальник! Что она видит? Чему улыбается?

— Умом тронулась, — равнодушно отмахнулся главарь, — она и прежде не в себе была. Все жрицы полоумные. Эй, девка! Чему радуешься?

Демира поднялась, села, не чувствуя боли в связанных руках, не ощущая жажды. Сухие губы шевельнулись, и дрожь скользнула по спине предводителя, когда услышал её страшное пророчество:

— Ты скоро умрёшь.

— Уж не раньше тебя, юродивая! — Главарь рассмеялся, но натянуто, невесело.

Будто морозный ветер дохнул в лицо, но это не от её слов, нет. Должно, холодная простокваша, выпитая утром, кишки студит.

— Она совсем ума лишилась, — с готовностью поддакнул Илай, — связанная, а тебе грозит, начальник!

Демира взглянула на него и проговорила с непреклонной уверенностью:

— И ты скоро умрёшь. Вы все, — она кивнула в сторону солдат, — мертвы. Вы гоните коней, везёте поклажу, но вас уже нет.

— Замолчь, безумная! — Илай размахнулся, но главный перехватил его руку.

— Не бей её! — Он откашлялся и сплюнул. Уже овладел собой, говорил с привычным безразличием. — Не порть государев подарок! Пусть бает, слова её стоят ровно столько, сколько лежит в пустом горшке!

Илай довольно захихикал, расслабился, отбросив дурные предчаянья, а Демира смотрела на желтеющие верхушки деревьев, на голубое, ясное небо и улыбалась спёкшимися губами чему-то, что видела только она.

И в следующий привал не отказалась от трапезы, съела всю кашу до крошки. Для того, что задумала, ей понадобятся силы. Много сил.

А когда ночь затянула чёрную петлю на шее дня, Демира уснула. Не в забытьё упала — в крепкий целительный сон. И когда пробудилась, сразу подумала об оружии.

Обоюдоострый меч или кинжал ей не добыть. Но сгодится всё, что может резать. Коли будет зорка, сумеет найти на городской дороге осколок глиняной черепицы или горшка. И если крепко зажать его в пальцах и ударить так, словно рисуешь линию, то получится перерезать главную жилу на горле.

Демиру бросило в жар, сердце забилось быстрее. Нешто не найдёт черепка? Найдёт, непременно найдёт и свершит задуманное!

Но повезло ей больше, чем посмела надеяться.

За полдень перевалило, когда прибыли в Агропу, столицу Киммерии. Город показался Демире грязным, шумным, полным бестолковой возни и душной вони. Запахи гнилого лука, рыбы, сточных вод забивали нос, вызывали дурноту. Точно замёрзшие оборванцы в толпе, серые каменные дома тесно лепились друг к дружке, срастаясь пыльными шляпами черепичных крыш. Главная улица поднималась на холм и столь узка была, что двум телегам не проехать.

Тётки сушили тюфяки в раскрытых окнах, выплёскивали на дорогу помои из лоханей и отходы из поганых горшков, вытряхивали половики чуть не на головы проезжающим солдатам. Получали ушат крепкой ругани и зубоскалили в ответ.

Демира вглядывалась в загаженные камни мостовой, не валяется ли где ржавый гвоздь, дверная скоба или битая посудина. Увидеть бы только, а уж наклониться и схватить сумеет! Телеги тащатся еле-еле, да руки спереди связаны, а не сзади, подобрать получится!

Но пусто было на дороге. Верно, следили жители, не швыряли ничего. Улица-то ко дворцу правителя вела, часто ездили по ней,