Храмовница - Елена Александровна Тимофеева
— Вот ты глупышка! — Демира притянула её к себе, встряхнула легонько. — Год за годом пролетят, как птицы быстрые! И не заметишь! Ты станешь взрослой и, когда я вернусь, должно быть, уже выйдешь замуж... Потому научись ловить рыбу, Вильма, в замужестве тебе это пригодится!
— Мне девять зим, — сказала сестрёнка задумчиво, — только девять, и я уже поняла, что всё, что мы делаем сейчас: посев и обмолот зерна, рыбалка, мукомельня, стряпня, — это игрушки, а не работа. А вот когда я выйду замуж, любая работа в доме дедушки покажется отдыхом! Как подумаю, что однажды мне придётся работать на этого мужа! Стряпать для него, мыть его одежду, любить его… — Девочка скорчила рожицу и плюнула в сторону.
— Вильма! — расхохоталась Демира. — Такие мысли не доведут до добра!
— А что, не так? — не унималась сестрёнка.
— Не так! К тебе посватается прекрасный юноша… — Демира мечтательно прищурилась, — даже, может, пришлый, не из наших мест… Сын богатого купца… или храброго воина… или…
— Кем бы ни был этот муж, он по-любому будет хотеть жрать! — здраво рассудила Вильма. — Вон уж солнце встало! Давай рыбачить, а то полкорзины всего, дедушка рассердится!
Слово дедушки — закон, и в доме девочек, и во всём племени. Всех четверых: Демиру, Вильму, Рику и Зофью, — старик растил один. Лишь первый год, когда Зофья была совсем мала, ему помогали соседки. А так один. С той поры, как родители девочек и два отцова брата ушли рыбачить на Лютую реку и не вернулись. Далеко от деревни отыскали разбитую лодку, а потом вода выбросила утопших, неузнаваемых, обезображенных, рыбы объели им лица.
«По что пошли, то и нашли», — мрачно молвил дед, разом лишившийся троих сыновей, и настрого запретил ходить на Лютую. Сладко мясо белорыбиц, вкуснее не бывает, но того не стоит, чтобы за лакомый кус голову сложить. Лютая река недаром такое прозванье носит. Недобра, пороги со дна поднимает, течением воронки крутит, в омуты тянет. Видать, богатый улов взяли рыбаки, прогневали речного духа, вот и сгинули в тёмной воде.
С того лихого дня племя солнцепоклонников только на своей реке рыбачило, на Лютую не ходили. Хоть и не водились белорыбицы тут, а форель да щуки костлявые плавали, зато вода спокойная, дети с малолетства учились острогами рыбу бить, а, взрослея, садились на лодки.
Так и росли сестрички без отца и без матери, дедушка за двоих был. И как скажет — то и верно, слушали его и не перечили. Велел рыбы принести, и до полудня поспеть надо.
Вильма задержала дыхание, примерилась и резко выбросила руку вперёд, точно метнув острогу. Попала, прямёхонько под жабры вонзились зубцы, и с ликующим криком девочка вытащила из воды бьющую хвостом рыбу.
— Что ж ты орёшь, неумная? — Демира отвела со лба прядь волос, махнула рукой, отгоняя докучливых мошек. — Распугаешь всех рыб! А наловить много надо, дедушка закоптить хотел и в храм на Солнцеворот подать!
— Эдак споро дело пойдёт, то, хвала богам, и наловим! — предрекла, радуясь первой удаче, Вильма.
Настал Солнцеворот. Селяне накануне прибирали в избах, мыли одёжу, чистили в хлевах, пололи сорную траву в огородах. Ввечеру украсили оконца цветами и зелёными ветками, повесили в доме пучки мяты, привадить добрых духов, наготовили снеди, напекли хлебов.
До первых солнечных лучей вся деревня, от грудных младенцев до седых старцев, пошла на омовение к реке. В чистых рубахах, босые, храня молчание, люди неспешно следовали к песчаному берегу, где каждое лето начинался великий праздник.
Дедушка шёл первым, вёл за руку Демиру, они несли факелы, прогоняя ночной сумрак. Подошли к кромке воды и остановились.
Мир замер в ожидании прихода нового дня. Ровным зеркалом застыла вода, утихли волны. Смолкли в лесу птицы. Ветер смолк, сложил крылья. В благоговейной тишине жители племени опустились на колени, склонили головы.
Первый луч рассвета лизнул поверхность воды, побежал к берегу золотой дорожкой. Склон по ту сторону реки осветился розовым, блеснула горбушка солнечной краюхи, и вздохнули люди, немея от переполняющего душу восторга. Дедушка опустил в воду факел, погасил огонь и высоким звучным голосом запел слова древней молитвы, вознося хвалу и благодарность небесному оку, что даёт жизнь всему сущему на земле.
Селяне входили в реку, окунались и выходили из воды просветлённые, счастливые. Демира, передав свой факел дедушке, омылась последней, и, когда ступила на берег, старик так же погасил её огонь в воде, окончив ритуал.
После все поднялись на холм и в ярком утреннем свете сотворили трапезу, разделив на всех хлеб, мёд и вино. В тихой благости пребывая, вернулись в деревню, нарядились в лучшие одежды. Женщины убрали волосы под белые платы, расшитые красными нитями и блестящими монетками по переду, а кольцами по бокам; девки повязали ленты в косы, украсили их цветами, птичьими перьями, надели бусы и браслеты. Парни опоясались расписными кушаками, достали из сундуков сапоги, начистили до блеска. А оружие оставили дома, в храм Солнца идут с миром.
Впереди шествовал дедушка, вёл за руку Демиру, простоволосую, в белой рубахе до пят, за ними следовали старейшины. Они воспевали гимн Солнцу, провожая в его чертоги новую жрицу.
Так повелось исстари и повторялось каждый год. Девочка, встретившая одиннадцать жарких лет, восходила на гору, жрицы встречали её на нижних ступенях, благословляли племя, принимали дары и поднимались выше, где на ровном плато стрелой устремлялся в поднебесье белый храм.
Облицованный известняковой плиткой, с золочёными шпилями, сияющий в солнечных лучах, он ослеплял великолепием. Дети верили, что бог Солнце спит в этих белоснежных покоях, а с рассветом снова восходит на небо.
В жрицы брали девочку, ещё не ставшую девушкой, чистую, как вода в роднике. Десять лет она жила за белокаменной стеной, сокрытая от мужских взоров, совершала обряды, постигала знания, потом на одно лишь короткое лето возвращалась в деревню — наполненная необыкновенной силой духа и ясностью помыслов.
Племя благоговейно принимало сродницу, отеческий дом встречал сердечно, и девушка до осени занималась привычной до прихода в храм работой — в поле, у печи, рыбалкой, сбором грибов и ягод, рукоделием, ходила за скотиной. Полагалось испытать твёрдость духа юной жрицы мирской жизнью. Готова ли она отринуть её, оставить отца, мать, сестёр, братьев, вольницу и всецело отдать себя