Храмовница - Елена Александровна Тимофеева
А пока что Солнцеворот гулял. После богатой трапезы, как засмеркалось, у реки начались игрища.
Развели костры. Парни и девки, взявшись за руки, разбегались и, хохоча, прыгали через огонь. Поджигали обмазанные смолой колёса и скатывали их с холма в реку, славя союз неба и земли, огня и воды. Девушки снимали с головы венки, крепили к ним маленькие восковые свечки и пускали по течению. Медленно плыли крошечные огоньки, и там, где змеиным хвостом русло уходило вправо, парни ловили венки, от воды отрясали и искали хозяйку. А найдя, возвращали послание с крепким объятием да горячим поцелуем.
Когда совсем темнело, молодые шли к излучине на купание, а к осени, после сбора яблок, деревня играла свадьбы, и никого не смущали отяжелевшие невесты. Так самой матерью-природой положено, и дурного в её зове нет. Всё на прибыль задумано, на полноту, на созидание и накопление.
Демира и Зофья в игрищах не участвовали. Старшей по жреческому сану не полагалось, меньшую забавы не увлекали. Молча сидели они рядом с дедушкой, смотрели на плывущие по реке венки с горящими свечками. Тихая благодарность полнила их — за мирную жизнь, жаркое лето, дружные всходы, сулящие богатый урожай.
Подбежала Вильма, упала на лавку, схватила со стола кувшин с медовухой, плеснула в чарку, выпила до дна. Обмахивая разгорячённое лицо краями платка, повернулась к Демире, расхохоталась, обняла её одной рукой.
— Соловей, как тебе не стошнилося, — сильным грудным голосом завела скабрёзную песенку, — во сыром бору сиднем сидючи, всё–то петь-щебетать тёмной ноченькой песню длинную-заунывную…
Демира рассмеялась. Скалозубка-сестрица в её огород бросила камешек, её спрашивала, как не притомили десять лет обрядов да молитв, как так жить можно, от мира отрекшись?
Что она понимает, глупая! С чем сравнить каждодневную радость встречи восхода, когда припадаешь к нови дня, ловя руками и сердцем солнечные лучи, принимая в себя свет, упиваясь им! Лишь птице дозволено познать то блаженство, когда белые крылья возносят навстречу Светилу! А Вильма, что сытая холёная кобыла, поесть послаще любит да жеребца покрепче, и невдомёк ей, что не наперёд телу утеха потребна, а прежде разум благости жаждет.
Отрок подошёл, годов десяти, испросил благословения. Демира встала, подняла руки над головой мальчика, прочитала молитву. Первый день в родной деревне иссякал, уходил в сонную воду реки. Ещё много их будет, пока осины не начнут ронять красные листья.
Она придвинулась ближе к дедушке, прижалась щекой к его худому плечу, закрыла глаза. Хвала богам, она дома. На всё долгое лето. До осени.
Щедрым выдалось лето, травы уродились сочные, высокие, ягод сладких вдоволь леса подали, дожди шли в нужный час, наливали репу, капусту и лук в огородах, спела пшеница и рожь на полях, отцветали льны. Люди радовались богатой страде да хвалу Солнцу возносили. Что вспомогло, как не приход в деревню новой жрицы? Её свет, её сила пособничали благоденствию мирян. Золотой бог не жалел тепла для праведников.
Споро управлялись с делами в дому три сестры, с покосом рано закончили, высушили и сложили сено, напасли малины и полуницы. Вечерами Рика убегала гулять с девками да парнями, возвращалась под утро, а днём падала на сеновал и спала, как убитая. Демира лишь плечами пожимала, стоит ли так истощать себя, в чём тут радость, бродить за деревней да песни орать до рассвета? Они с Зофьей вечера дома проводили, сидели с дедушкой на крыльце, починяли одёжу или вязали, вышивали пояса и рубахи и слушали сказы, запас коих никогда не иссякал в стариковой памяти.
Липень-страдник к завершению подходил, готовясь уступить место жнивню-месяцу, когда пришёл в селение заплутавший скальд. Мужик с полвека поживший, с рыжей бородою, куда время заплело седые нити, с власами, спереди на плечи падающими, позади в косу убранными. Рубаха на нем была крепкая, льняная медными монетками расшитая, а штаны старые, протёршиеся на коленях, кожаными заплатами починеные. С оружием пришёл, лук и колчан со стрелами на плече висели, длинный кинжал крепился к поясу. Странствуя так, слагая песни, переходя лесами из веси в весь, тем себя и кормил, что мелкого зверя бил да птицу.
По обычаю свели его в избу родоначальника. Дедушка сам затопил баню, Демира на стол собрала, хмурясь, ожидая Зофью. Уж смеркалось, а девка всё с рыболовни не воротилась. Тоже с парнями у околицы зубоскалит, с Рики пример дурной взявши, о делах забывши? Кто ж гостю рубаху помоет да починит, вон на рукаве прореха! Ей, жрице Солнца, мужскую одёжу в руки брать не дозволено, замарается.
Пришелец тихо сидел на крылечке, напившись парного молока, глядел, как сходит закат на деревню, разговорами Демиру не донимал, сразу поняв всё, по амулету её, по златому обручу в волосах, по тому, как сторонённо держалась девушка, что не простой она житель племени, особая.
— Ох, где ты бродишь, неумная? — Завидев идущую к дому Зофью, Демира пошла навстречу.
— Да Вильма к себе покликала, вот, — сестра вынула из корзины полотняный узелок, — яичками одарила. Крупненькие, одно к одному! Наши-то курки не несутся, стервы! — напомнила с досадой.
Демира пихнула её локтем в бок, осекая бранное слово, показала взглядом на гостя.
— Кто ты, добрый человек? — обрадовалась пришедшему Зофья.
— Да скальд я, — охотно отозвался тот, — кличут Бойкой, песни слагаю.
— Байка скальду-то имя, аль Баян, а ты Бойка, — фыркнула девушка.
— Так сызмальства прозвали, шустрым уродился, а как спивать стал, так и утвердился не Байкой, а Бойкой за язык свой, — рассмеялся гость.
— Остёр? — подмигнула Зофья.
— Что коса в страду! — притворно сокрушаясь, вздохнул скальд. — В худой час молчать бы, а в добрый молвить! Уж сколь на площадях драли, как козу сидорову, а крайний раз посулили, ещё