Храмовница - Елена Александровна Тимофеева

— Таперича принеси сюда водички студёной, а лучше лёду. Тряпку смочи в воде, либо лёд в тряпку заверни и на низ живота ей положи. Кровь тогда уймётся.

— А как она теперь нужду малую править будет? — озадачился Ливий.

— Как правила, так и будет править! — успокоил его лекарь. — Я ей ничего лишнего не зашил. А нитки из неё сами уйдут, как срастётся, что разорвано было. Ты, главное, ей давай порошки, малину заваривай и корми хорошо. Сперва похлёбку давай телячью, а как встанет, мясо ей вари и свиную печёнку. Бураки в печи парь и виноград раздобудь сладкий. Крови потеряла много, надо свежую набирать.

— От заботушки привалило! — почесал рыжую бороду вор.

— А неповадно будет всяку падаль с позорных столбов снимать! — нравоучительно заявил Барсук. — Поутру зайду, проведаю её! — посулил напоследок и пошёл к себе, досыпать остаток ночи.

— Зуб-то мой, зуб погляди! — донёсся снизу отчаянный вопль хозяина.

— И когда ж вы все попередохнете, чтоб хоть одну ноченьку мне почивать спокойно?! — взлетел под крышу стон измученной дохтуровой души.

Ливий довольно захихикал, потёр руки, подошёл к кровати, коснулся лба девушки, покрытого бисеринками пота, улыбнулся — спадал жар-то! Кровь больше не текла, и не пошёл он за студёной водой. Чего зря кишки студить?

Осторожно перевернул раненую на живот, прикрыл чистой материей иссечённую спину. Взял с сундука старую, местами долыса вытертую овчинку и положил ей в ноги.

Разулся, сел с другой стороны кровати, нашарил в углу недопитую бутыль вина, вытащил пробку, щедро отхлебнул. Крякнул довольно, утёр бороду, улёгся на свободный край постели, закрыл глаза и тут же уснул, улыбаясь так светло, точно на собственной свадьбе гулял.

Надежда

— Вставай, рыжая сволочь! — разбудил его охальный окрик. — Ну и напержено у тебя тут! — Барсук шагнул к оконцу и распахнул ставни.

Прохладный осенний ветер ворвался в комнату.

— Чё орёшь, блядь, в Магрибе слыхать! — пробормотал Ливий, протёр глаза, прищурился, оглядывая лекаря в рассветных сумерках. — Чё припёрся-то в рань такую? — спросил. — Не спится тебе!

— Я не ложился ещё! — буркнул несчастный врачеватель. — С вами поспишь! У одного зуб, у другого понос, у третьего золотуха! Сдохнуть не можете!

— Твоими молитвами только и живы! — Ливий почесал пузо, нашарил под кроватью сапог, натянул на голую ногу, нагнулся, ища второй.

— Что твоя подопечная? — Барсук подошёл к кровати, оглядел болезную, спросил сердито: — Зачем на брюхо её положил? Я велел что? На спину её, а на живот ей лёд!

— Себе в зад сосульку засунь! — предложил вор. — Чё студить её? Кровь нейдёт более. Вон, сам погляди. А на спине ей как лежать? Там места живого нет!

Барсук ловко и привычно, не тревожа сломанное ребро, перевернул девушку. Положил ладонь ей на живот, нажал — крови не было.

— Живучая девка, — с удовольствием заметил лекарь. — Дай ей воды, а через полчаса порошок в молоке разведи и напои, понял?

Он хотел уже уходить, но больная шумно вздохнула и открыла глаза.

— Очнулась! — с тихим изумлением прошептал Ливий и счастливо засмеялся.

Девушка моргнула, скользнула взглядом по комнате. Она смотрела осмысленно, поволока горячки не туманила очи, растаяло облако розового марева, чуть не два дня застилавшее её разум.

Она облизнула сухие губы и тихо спросила, подняв слабую руку и указав на немолодого мужчину с полосой родимого пятна на лбу:

— Ты кто?

— Ангел смерти Азраил! — с разлюбезной улыбкой представился Барсук.

— Лекарь он! — поспешил пояснить Ливий.

— А ты кто? — Девушка нахмурила лоб, силясь вспомнить, где видела этого человека.

— Я Ливий! — отозвался тот с готовностью.

— Ливий Матфей? — прошептала раненая. — Жрец Ареса?

— Не-е-е, — беспечно рассмеялся рыжий толстяк, — просто Ливий! Вор!

— Вор! — повторила она. Из памяти выплыло видение безлюдной площади, крадущийся по мозаичным плиткам босоногий человек с висящими через плечо сапогами, прохлада воды, пролившейся в пересохшее горло.

— На-ка! — Он, будто мысли её угадал, поднёс к губам кружку, другой рукой приподнял за плечи. Осторожно держал, так ладонь положил, чтобы больных мест не касаться.

Она напилась и обессилено откинулась на подушку.

— Почему ты мне помогаешь? — спросила едва слышно.

— Жалко тебя, — простодушно ответил вор. — Ты сама-то кто будешь, девка?

— Демира… солнцепоклонница… последняя… всех убили… — Слёзы потекли из-под её закрытых опухших век. — Я одна осталась! Последняя храмовница!

— Жрица Солнца, что ль? — уточнил Барсук.

Она кивнула, не в силах ответить. Сознание вернулось, а вместе с ним и память и такую муку принесла с собой, что ни в какое сравнение не шла с болью израненного тела.

— За что вас? — тихо спросил Ливий.

— За золото! — Она закрыла ладонями лицо, зарыдала в голос и начала говорить путано, сбиваясь, перескакивая с одного на другое, и рассказала всё.

Как явились в селение сборщики податей, как звал её замуж оброчный писарь Далер, как начальник его, Гир Сен, спросил, откуда на ней золотой амулет, а потом пришли солдаты…

Последнее признание, как не успела ударить заточенной пряжкой визиря Аль Магруфа, пролилось со слезами в рукав давно не стиранной, пропахшей потом рубахи Ливия. Глубоко растроганный, он бережно обнял повидавшую так много горя девушку, погладил по волосам.

— Хлебом тебя не корми, дай кого от смерти спасти! — буркнул Барсук.

Но голос лекаря звучал подсаженно, и, спеша скрыть подлинные чувства, он напомнил:

— Порошок-то дай ей, не позабудь! Слышь, Демира? Пей, что он тебе давать будет! Чтобы жар не вернулся, и кровь не воспалилась, и ублюдок в твоём брюхе не завёлся после того, что энти с тобой вытворяли! — С тем и ушёл.

Она закивала послушно, подхватила край холста, подтянула до шеи, укрываясь. В беспамятстве стыда не ведала, а в ум придя, смущалась наготы своей.

Ливий пошарил в сундуке, достал новую льняную рубаху, расшитую по вороту луком крашеной каймой, а