Погасший очаг - Алекс Эвейкин
— Добрая рыба, парень! — одобрил я, поднимаясь. — Почём отдаёшь? Серебра в кухне, сразу говорю, нет.
— Да какое серебро, ваше сиятельство, батька велел за хлеб просить! — живо затараторил мальчишка, осмелев при виде моего фартука. — Он их на зорьке из вершей вытряхнул и погнал меня к вам: на берегу второй день сказывают, будто в барском доме снова пекут и варят, аж до выгона хлебом тянет!
— Верно сказывают, варим каждое утро, — улыбнулся я, заворачивая ему в чистую тряпицу половину каравая и горку вчерашних лепёшек. — Как батьку-то звать, кому спасибо передать?
От похвалы и тёплого хлеба парень вдруг густо покраснел до ушей, буркнул в пол: «Да чего там, окунь-то мелкий!» — прижал узел к груди и улепетнул через двор. Окликать я не стал, о чём потом жалел целый день, разыскивая рыбака на реке, а следом выдал законную рыбью голову через порог конюшенной кошке — в дом она не заходила ни при Марфе, ни при мне.
Окуни легли на доску, и руки заработали раньше головы. Скажете: на доме одиннадцать тысяч четыреста долгу, а он затеял сложный пирог среди дня? Правильно скажете — я себе то же самое повторил, уже ставя опару.
Дома у нас его звали рыбником — никогда пирогом или кулебякой. Мать ставила тесто с вечера и говорила: «Тесто торопить нельзя — оно знает, когда ты спешишь, и мстит коркой». У меня ночи в запасе не было, пришлось ставить быстрое тесто у тёплого бока плиты — замена первая. Вторая лежала на доске: рыбник просит белых пластов свежего судака, а костистый окунь пополам с парой вымоченных солёных филешек даёт только мелкую мозаику. За третьей заменой пришлось идти наверх под трагический вздох дворецкого.
— Помилуйте, ваше сиятельство, мыслимое ли дело — у её сиятельства из аптечного шкафчика крупу на пироги просить! — ужаснулся Аникей Прохорович, увидев меня с пустой кружкой. — Тот рис княгиня по зёрнышку берегут хворых ребятишек отпаивать, его и в уезде нынче не купишь!
— Без рисовой подушки рыбий сок прорвёт нижнюю корку, Аникей Прохорович, а с матушкой я договорюсь, — успокоил я старика и постучал в комнату при спальне.
Мать подняла голову от бумаг и посмотрела на мою фаянсовую кружку с сухим врачебным любопытством. В списке моих странностей после карниза явно назревала новая строка.
— Рис тебе зачем понадобился? Он у меня аптечный, для лазаретных больных.
— На закрытый пирог с рыбой, матушка, один стакан с горкой.
— А свежая рыба откуда в доме взялась?
— Деревенский мальчишка с реки принёс за хлеб.
— За хлеб, значит, — негромко повторила она, словно запоминая важную цифру, отперла шкафчик и сама насыпала мне полную кружку с белой шапкой. — Возьми. Только когда испечёшь, сядешь со всеми за стол, а не на бегу у плиты.
Внизу меня уже поджидала Софья: притащила к столу скамейку, обмоталась до пят старым передником и потребовала место младшего подручного. Лук я нарезал тонкими полукольцами и поставил томить на свежем домашнем масле на самый край плиты. На тёплый сливочный запах в дверях возник Аникей, постоял секунду, тихо произнёс: «Точь-в-точь так при покойном князе по четвергам пахло», — и ушёл в буфетную, не дожидаясь ответа.
— Слушай, Миша, а чего он у тебя совсем не жарится и даже не шкварчит? — через десять минут возмутилась Софья, свешивая нос над сковородкой. — У Марфы лук всегда трещал на всю кухню, а твой лежит тихонько!
— Ему и не положено шкварчать — ему надо стать прозрачным и сладким.
— Выдумываешь ты всё, лук не бывает сладкий, он злой!
— Это если гнать его на сильном огне и дёргать лопаткой каждую минуту, чтобы нервничал, — улыбнулся я в сковороду, вспоминая старого шефа из первой жизни. — А час на малом духу даст чистый янтарь, потом сама попробуешь.
— Ой, смотри, а на полке в жестянке чёрный перец горошком есть! — Софья уже гремела банками над столом. — Давай я его в ступке потолку?
— Раздави две горошины ножом, не больше, — со вздохом сдался я, отмечая четвёртую и пятую подмены: ни белого перца, ни мускатного ореха в доме не нашлось, а мать всегда учила, что чёрный перец кричит и глушит тихую речную рыбу. Пришлось обойтись пылинкой чёрного да сухим марфиным укропом из связки.
Рис дошёл до полуготовности, а окуней я разобрал пальцами, на ощупь вынимая кость за костью; когда я однажды принёс на материнскую кухню стальной пинцет, мать посмотрела с жалостью и сказала: «Ты бы ещё вилку принёс».
— Как они у тебя ловко выскакивают! — восхитилась Софья, подпирая щёки кулачками. — А как наш пирог называться будет?
— Пока попытка, а выйдет — будет рыбник.
— Почему рыбник? У нас все говорят просто «рыбный пирог»!
— Так его звали в одном хорошем месте, где я его когда-то ел, — не подумав, обронил я.
Софья сразу перестала болтать ногами, посмотрела на меня тем самым пристальным взглядом, каким ловила все мои новые странности, и молча отложила ответ к своим гречневым камешкам:
— Дай я хоть косичку сбоку защипну, я видела, как верёвочкой закручивают!
В четыре руки мы собрали слои