Храмовница - Елена Александровна Тимофеева
А однажды вернулся к вечеру — ходил, глядел, что в городе делается — и застал пьяной её. Демира сидела за столом, широко расставив локти, и смотрела на зелёное стекло стоявшей перед ней бутыли. Посетителей в трактире не было, в эту ночь единственными гостями постоялого двора оставались вор и его спутница.
Хозяин, втаскивая за стойку бочку с пивом, поглядывал на постоялицу с опаской. В Демире плескалась глухая ярость, волнами расходилась по залу, тяжёлая, опасная. И, давя в себе невольный суеверный страх, Ливий подошёл, присел рядом на скамью.
— Что там? — спросил тихонько, указав на бутыль.
Демира оторвала взгляд от густой зелени стекла, посмотрела на вора переполненными ненавистью глазами и усмехнулась.
— Виноградная фея! — ответила.
— Быть не может! — Ливий схватил бутыль и отпил из горлышка.
— Дай сюда! — Она схватила его за локоть, дёрнула к себе. Рука Ливия дрогнула, пролила вино по новой стёганке. В кои-то веки вор-беспризорник сходил в баню, подравнял бороду и обрядился в чистое. Надолго собаке блин!
— На, на! — Он рассмеялся натянуто, вернул ей бутыль. — Фея у неё там!
— Фея! — убеждённо повторила Демира, приложилась к зелью, вытерла губы, встала и, шатаясь, побрела наверх.
Ливий посмотрел ей вслед, перевёл взгляд на хозяина.
— Много выпила? — спросил.
— Эта вторая, — вздохнул тот.
— Ничё, — беспечно махнул рукой вор, — проспится! — Поднялся и пошёл за подругой.
Она не спала, сидела на кровати в нижней рубашке, подтянув к животу колени и обхватив их руками. Недопитая бутыль стояла на полу.
Завидев Ливия, поманила его пальцем и позвала:
— Иди сюда, прохиндей!
И он увидел её вдруг не привычным взором, а точно в солнечном луче, рассекшем кромешную тьму. Простая рубашка из отбелённого холста укрывала её тело, словно облаком, чёрные волосы струились по плечам, будто вешняя вода в проталинах. А глаза горели, как звёзды, указывающие путь — единственно-верный — к свету и правде.
Богиней пригрезившейся явилась Ливию земная эта женщина, Демира, последняя обесчещенная солнцепоклонница, чудом зацепившаяся за камни песчинка развеянного по ветру праха племени.
Ливий шагнул к ней и крепко обнял. Она позвала, и он пришёл.
Она потянулась навстречу ответным порывом, без страха прижалась щекой к его тёплой, заросшей мягкой бородой щеке и тихо засмеялась. Ливий коснулся её лица, отвёл прядь волос со лба. Он впервые видел её так близко и разглядел то, чего не замечал прежде: изящество линий скул, тонко изогнутые ленточки бровей и пламя не бешеной ярости, а любви и жизни в её глазах. А потом её губы коснулись его губ.
Она первая поцеловала его, в жаре её дыхания он почувствовал терпкий вкус вина, и такое сильное желание поднялось в нём, что мочи не было ждать, чему-то учить её, что-то показывать… Просто скорее соединиться с ней, выпить её свет и перелить свой огонь в её тело.
Он боялся испугать её, помнил про пережитые ею ужас и боль. Его рука, скользнув под её рубаху, легла на бедро легонько, почти робко, и Демира тут же отстранилась… Лишь затем, чтобы перевести дух, и опять прильнула губами к его губам, поцеловав отчаянно, яростно, чуть не до крови.
Обняла, прижалась к нему. Ливий отметил с удовольствием, как крепки её руки, тугой силою налиты, впрок пошла учёба! Его ладонь скользнула выше, задирая тонкую ткань рубахи, легла на грудь, упругую, прохладную под горячими пальцами. Они сжались, но ласково, не причиняя боли, гладили, трогали. Другая рука нетерпеливо развязала тесёмку пояса, стащила портки и, прижавшись бедром к её бедру, он не мог больше сдерживаться. Подтянул её под себя, на локти упёрся, понимая остатком сознания, насколько тяжёл для неё, и, будто целомудренный супруг в свою первую ночь, осторожно соединился с ней.
И сейчас же понял, что напрасны его опасения. Она откинулась назад, застонала, качнулась под ним, вцепилась в плечи, забираясь под него, на него, обхватывая локтями, коленями, как виноградная лоза оплетает большое сильное дерево.
Ливий не смог сдержать глухой стон, сорвавшийся с губ, подался ей навстречу, почувствовал, как изогнулось под ним её тело, как горячо выдохнули ему в ухо её губы.
И они полетели ввысь, в окошко голубого неба в зелёной листве деревьев, под ребячий смех, раскачивающий их качели, под шелест птичьих крыл, выше, выше, к свету!
Демира вскрикнула, задохнулась в бешеном потоке чувств. Её пальцы скользнули по его спине, ногти легонько царапнули, она опять вскрикнула, застонала и выдохнула длинно, облегчённо.
Вновь взлетели в поднебесье качели, и теперь вскрикнул он, прижался лбом к её груди, гася стон, погладил её по волосам, приподнялся, всё ещё соединённый с нею, целуя в лоб, в щёки, в губы, отирая её влажное разгорячённое лицо, что-то сказал ей, она что-то ответила…
Ливий никогда не был груб с женщинами, радовал их ласками, радовался сам, но восторг и страсть до срыва дыхания, до слёз, пережил впервые. Потому что эту женщину, заблудившуюся во мраке, он сумел возвернуть к жизни и свету, и сам её сиянием наполнился.
Она уснула в его объятиях, усталая, утолённая, такая красивая в своей наготе и грешном бесстыдстве.
А утром открыла глаза и увидела, что он не спит уже, ждёт её пробуждения, с тревогой всматриваясь в её лицо, понимая, что угар опьянения прошёл и новый день принёс осознание содеянного.
Демира, не проснувшись ещё до конца, ощутила тепло — огромное, всеохватывающее — и тяжесть его тела — сильную, защищающую. Она улыбнулась, погладила его по руке, радуясь, что он такой большой, добрый, ласковый. Смутные воспоминания о чуде безграничного блаженства будоражили разум, и проверить, пережила ли она такое наяву, не приснилось ли, можно было лишь одним способом.
Ни о чём не спрашивая, она молча отыскала губами его