Погасший очаг - Алекс Эвейкин
Лёг я к себе, когда небо за стеклом ещё стояло чёрным, но по кромке леса уже начинало редеть. Четыре сердца стучали по местам — глубокое, тяжёлое, воробьиное, моё, — и я уже проваливался в сон под этот единственный за неделю спокойный счёт, когда сквозь тишину проступил пятый удар. Сперва я списал его на эхо собственного пульса; прижал пальцы к запястью — нет, никакого совпадения.
Пятое сердце было слабое — не больное и не рваное, а тихое, точно звучало за две комнаты, хотя приходило из-за ближней перегородки справа. Ровное-ровное, удар в удар, без единой вольности — так ходят казённые часы, которые заводят не любя, по обязанности. Я перебрал в уме весь дом: Аникей спит внизу у буфетной, людская ещё дальше, а низ молчал наглухо, я проверял с площадки; кошка живёт на конюшне, да и не стучит кошачье сердце с такой протокольной выправкой. Список кончился сразу — за правой стеной была комната, которую мать в первый день отвела наблюдателю комиссии.
Я лежал не двигаясь и смотрел в потолок. Ночь только что сложила мне ясный, понятный порядок: я слышу своих — мать, брата, сестру, себя. Четыре сердца, один дом; порядок вышел красивый, я даже успел им втайне погордиться. Пятое сердце в него не лезло никаким боком: за правой стеной не было семьи, там лежали застёгнутые манжеты, перо и серая папка, куда записывали наш дом по графам.
Стук. Стук. Слабо, ровно, никому не обещано.
Спросить было не у кого — ни в этом доме, ни по ту сторону моей памяти. Я лежал, слушал пятое сердце и смотрел, как ночная чернота в окне медленно наливается серым. Двадцать пять, начал я привычно — и не досчитал: новый день уже начинался, и я про него ничего не знал.
Глава 8. Что это было
— На всю лестницу щами тянет, даже за третьей ступенькой слышно! — объявила Софья с кухонного порога, шумно втягивая носом воздух. — Миша, это те самые ночные, которые в чугуне учились?
— Те самые и есть, Софья Романовна, проходи давай и дверь за собой притвори, чтобы сквозняком дух не выдуло, — отозвался я от стола, обминая подошедшее ржаное тесто.
— Ну и как, выучились они наконец или всё ещё двоечники? — спросила сестра, забираясь с ногами на свой мучной ларь и заглядывая через край плиты.
— Вот в полдень сядем за стол и проверим всей семьёй, чему они за ночь научились.
— Хитрец какой, ты вечно говоришь «проверим», когда сам наперёд не знаешь, что вышло! — фыркнула она, доставая из кармана передника свою верёвочку для узелков.
— А зачем зря хвастаться до первой ложки, птица? Хороший повар вперёд половника не забегает.
Софья подалась вперёд, глядя, как я приподнимаю овчинный тулуп и на палец сдвигаю крышку. Щи простояли ночь на малом духу и утро под овчиной: пахло от них теперь густым, кислым лесным духом с тем глубоким грибным вторым дном, ради которого суточные щи и затевают. Пробовать я не стал — правило есть правило, тем более что я сам его вчера при свидетелях выдумал.
Спал я перед рассветом час, от силы полтора. К четырём домашним сердцам за стенами я за утро прислушивался без удивления, как к часам в гостиной, а слабое пятое из комнаты наблюдателя в дневном шуме не находилось вовсе. Зато на заре я впервые недосчитался сердца.
Саша уехал к Броду, как обещал Кондрату, — верхом, затемно, с тёплым хлебом в суме и одним из артельных. Разбудили меня не копыта: я проснулся оттого, что тяжёлый караульный ритм справа и ниже вдруг двинулся, поплыл через двор — и на воротах истончился и пропал, как отрезали. Я лежал, смотрел в потолок, и в доме стало на одно сердце тише, хотя никто, кроме меня, этого не услышал.
До ворот слышно, дальше — нет; знать эту черту со вчерашней ночи и потерять за ней брата по дороге к Разлому оказалось совсем не одно и то же. Следом уехала в деревню мать — нанимать Кондрату двоих обещанных мужиков, — и для моего нового слуха дом к утру стоял полупустой. Где носит обоих, слух молчал; выручали, как встарь, руки и терпение. Я сажал хлеб в плиту и терпел.
— А Саша куда в такую рань ускакал, я даже вороного не слыхала? — спросила Софья, болтая пятками о бок ларя. — Постучалась к нему перед завтраком горбушку отдать, а постель уже заправлена.
— К Броду поехал с Кондратовым человеком, берег при дневном свете осмотреть, — ответил я, вытирая руки полотенцем. — Горбушку я ему с вечера в суму уложил, так что твой наказ исполнен.
Софья перестала болтать ногами и посмотрела на меня долгим взглядом человека, которому взрослые опять недоговаривают.
— На седую траву поехал глядеть, да? — уточнила она тише. — Слышала я вчера всё, что Кондрат Ильич у крыльца говорил, я наверху у перил сидела.
— Выходит, подслушивала с лестницы, Софья Романовна?
— Ничего я не подслушивала, я громко сидела, это вы меня не заметили! — возмутилась она, но тут же подтянула колени к подбородку. — Миш, скажи по правде, только не как маленькой: седая трава у воды — это совсем плохо?