Погасший очаг - Алекс Эвейкин
Врать ей я пробовал один раз, в первый день, и с тех пор подбирал правду по росту — без лишних ужасов, но и без фальши.
— Это значит, что у переката стало холоднее и беспокойнее, чем должно быть весной, — проговорил я спокойно, присаживаясь на край табурета. — Кондрат вовремя заметил, посты поставили по трое, матушка сейчас людей в деревне нанимает, а Саша поехал проверить кромку глазами. У каждого своя работа, птица, и своё дело они знают.
— А твоя работа какая — опять кашу с хлебом варить, пока они там с рогатинами стоят?
— Голодный дозор долго не настоит, так что моя работа — чтобы все были сыты и возвращались к горячему котлу.
— Нет уж, это не вся твоя работа, ты просто секретничаешь хуже Аникея! — отрезала Софья, спрыгнула с ларя со своей верёвочкой и ушла на крыльцо, оставив меня с этим приговором наедине. Десять лет человеку; я в её годы складывал в уме трёхзначные и был уверен, что старших обманывать легко.
Мать вернулась первой, ещё до полудня, и сразу заглянула в кухню. Наём удался: сговорилась с двумя из дворов, где ещё помнили, чья это земля, — отец с сыном. О деньгах она бросила короткое «сговорились», и по тому, как она это произнесла, я в цену не полез.
— Завтра с утра оба пойдут с котомками прямо к Кондрату, — сказала мать, снимая дорожные перчатки палец за пальцем. — Отец у Брода три зимы стоял при твоём отце, порядок и собак знает, а сына поставят третьим. Саша ещё не возвращался?
— Пока нет, матушка, но время терпит — четыре версты туда да осмотр кромки, — ответил я, пододвигая ей стакан с тёплым взваром. — Выпейте с дороги, сегодня ветрено. Щи дошли, караваи я полчаса как вынул.
— Пахнет основательно, ещё от крыльца слышно, — заметила мать, принимая стакан и чуть разглаживаясь лицом. — Вели Аникею накрывать через четверть часа: приедет голодный как волк.
Саша вернулся ровно к полудню, и услышал я его раньше, чем скрипнули ворота: тяжёлый стук вступил в мою карту с востока, с лесной дороги, встал на своё место во дворе, и только потом за окном зацокали подковы. Я вытирал руки спиной к свету и даже не обернулся — к такому, доложу вам, привыкаешь позорно быстро. Вошёл брат молча, бросил шапку на скамью и тяжело сел к столу с тем жёстким лицом, с каким недавно читал расписку Сычёва.
— Ну, выкладывай, пока матушка наверху переодевается, — сказал я, ставя перед ним кружку воды. — Что там на кромке?
— Седая полоса растянулась уже на полверсты, Миша, — ответил Саша негромко, как рапортуют: без лишних слов. — На прошлой неделе было шагов сто у переката, а теперь за ночь в ладонь прибавляет. Гудит под сапогами ровно, точно жёрнов за стеной ворочают, собаки с поводков рвутся.
— Самих тварей или следы у воды видел? — уточнил я.
— Пока чисто, при мне никто не выходил, — отозвался Саша, осушив кружку до дна. — Кондрат делает всё как надо, яму под огонь углубили, рогатины наточены, только их там восьмеро, брат, против кромки в полверсты. До завтрашнего утра мужикам спать некогда.
Он посмотрел на свои ладони, лежащие на столе, и я узнал этот взгляд: сорок лет видел его в переговорных над сметой, которая не сходится. Потом Саша тряхнул плечами и поднял голову совсем другим, домашним голосом:
— Кормить сегодня в доме собираются? С зари не жрал, а от твоего чугуна у самой конюшни слюной захлебнёшься!
Обедал дом суточными щами. Наливал я по заведённому чину: сперва чугунок в людскую, следом тарелку с тёплым ломтем на подоконник, а уж потом Аникей торжественно, как полковое знамя, вознёс в столовую фарфоровую супницу с золочёными грифонами. Серые щи в фарфоровом чудище смотрелись ряженым мужиком, но спорить со стариком о посуде я зарёкся с первой недели. Над столом поднялся густой пар — томлёный грибной дух и живая весенняя кислинка крошева разошлись по комнате так щедро, что у Софьи сразу порозовели щёки, и первую ложку она сняла по праву главного ревизора:
— Ой, какие кислые да густые, аж на языке щиплет! — ахнула Софья, зажмурившись от удовольствия, и придвинула тарелку ближе. — Совсем не как Марфины: капуста мягкая, как масло, и лесом пахнет! Правильно ты их ночью учил, ставь им пятёрку!
Мать ела сосредоточенно и ровно, как вела записи в своей книге. Опустошив тарелку до капли, она промокнула губы салфеткой и сказала:
— Давно в этом доме такого обеда не собирали, Миша. Садись и сам ешь как следует, не вскакивай.
У буфета деликатно кашлянул Аникей, уже снявший законную пробу внизу перед подачей. Собравшись с отчаянной смелостью, старик произнёс в пространство над нашими головами:
— При покойном князе, ваше сиятельство, щи мучной заправкой затирали, а ваши вышли по старинному укладу — настоящие. В людской велели кланяться, миски хлебом досуха вытерли.
— На здоровье, Аникей Прохорович, вы и себе в буфетной вторую тарелку налейте, в чугуне ещё вдосталь, — ответил я с улыбкой.
Саша же работал ложкой за троих без всяких разговоров. Умяв три полные тарелки с половиной каравая, он шумно выдохнул над пустым дном и с уважением покосился на грифонов:
— Вот это довольствие! Ещё бы погонял кто часок, после таких щей на месте сидеть грех — сила в руках играет!
И ровно в эту секунду, пока все четверо сидели за общим столом, меня кольнула внезапная инженерная догадка. Три ночи