Погасший очаг - Алекс Эвейкин
— Пожалел, конечно, — усмехнулся я. — Задатки Кондрат принимает крутой кашей с салом, я утром в матушкиной книге ведомость смотрел.
Саша коротко хмыкнул, но уже через десять шагов снова посерьёзнел — разом, без перехода, как умел собираться в доме он один:
— Завтра десятый день, Миша. К полудню комиссия из уезда приедет за отчётом забирать у Северской первые листы.
— Знаю, календарь помню. Что в её папке накопилось, то и прочитают: Вера пишет ровно то, что видит.
— Скверная выйдет бумага, у нас по очагу ни одной подвижки, — бросил Саша глухо.
— Значит, до завтра не дадим ей увидеть ничего худшего, — сказал я.
Запомните эту мою фразу. Я вот запомнил надолго.
Четыре версты от усадьбы кончились разом: сосновый лес оборвался ровно, словно отсечённый топором, и открылась береговая кромка. Я увидел Чёрный Брод впервые и натянул вожжи. Вдоль ската к реке тянулась широкая полоса мёртвой седой осоки, схваченной пепельным налётом, будто гнилой изморозью посреди тёплого вечера. За ней лежал мелкий перекат, воробью по колено, давший месту имя, а ниже чернела промоина. Над промоиной вода стояла со странной маслянистой неподвижностью: ветер рябил струю на камнях, качал ольху на том берегу, а чёрное зеркало над омутом даже не морщилось и курилось густым паром.
Гул я принял не ушами, а подошвами сапог, днищем телеги и кожей вожжей: низкое, безостановочное ворочанье, словно глубоко под землёй крутился вхолостую жёрнов.
— Ничего, скоро в ногах гудеть перестанет, — заметил Саша, глядя на моё лицо, пока вязал коня. — Первые четверть часа с непривычки зубы сводит, потом привыкаешь.
Дозорный стан стоял в сотне шагов выше мёртвой полосы: лапниковый шалаш, костёр в глубокой яме, чтобы пламя не отсвечивало на воду, коновязь да четыре поджарых волкодава на сыромятных поводах. Старшой артели Кондрат вышел навстречу без шапки, седой по вискам и прямой в спине, и сперва посмотрел на низкое солнце над лесом, а потом на нас.
— До темноты уйдёте, — сказал Кондрат без вопросительной интонации.
— Уйдём засветло, Кондрат Ильич, только смену накормим, — ответил я, развязывая верёвку вокруг сенного гнезда. — Котёл оставим до утренней хлебной подводы, перед рассветом разогреете.
— За кашу спасибо, — произнёс Кондрат коротко и махнул рукой к яме, откуда поднимались люди.
— Прибавилось за сутки седого? — спросил Саша, оглядывая берег.
— На глаз — с локоть за ночь, — ответил Кондрат спокойно, со счётом, как говорят про воду в половодье. — К гулу привыкают, ваше сиятельство. К седой траве — нет. И это к лучшему.
Кашу я раздавал черпаком сам, с борта телеги, и это была лучшая четверть часа за весь день. Охотники ели стоя, не спуская глаз с переката; у Кондрата ложка ходила размеренно без участия головы. Последними подошли двое наших деревенских — кряжистый Влас, стоявший здесь ещё при нашем отце, и семнадцатилетний сын его Прошка, голенастый, раскрасневшийся от гордости за настоящую мужскую службу.
— Ух ты, да тут белых грибов с луком больше, чем крупы, батя, глянь! — выпалил Прошка, принимая миску с горкой и жадно втягивая носом пахучий пар. — У нас мамка такую кашу разве на Покров томит! Ваше сиятельство, а чего ж вы сами-то с вожжами да с котлом приехали, неужто в усадьбе кашевара не нашлось?
— Прошка, придержи язык при господах! — буркнул Влас, грозно сдвигая брови.
— Оставь парня, Влас, дельный вопрос, — отозвался я с улыбкой, кладя смутившемуся Прошке сверху ещё ложку золотистой луковой поджарки. — Кухарка наша в город съехала, так что на кухне теперь я за старшего, а привёз сам, чтоб лучшую пригарку со дна по дороге не соскребли. Ну как, Прохор, не жутко вторую ночь у такой воды стоять?
— Да чего робеть, когда рядом батя с Кондратом Ильичом и четыре пса на цепи! — проговорил Прошка горячо, уплетая гречку за обе щеки. — Вчера пятки от гудения с непривычки кололо, а нынче хожу вдоль камней спокойно: гудит себе и гудит, ровно старая мельница за выгоном! Я вам, ваше сиятельство, как со смены завтра сойду, ядрёного хрена с нашей заводи накопаю — мамка говорит, под ваше варево в самый раз пойдёт!
— Ловлю на слове, Прохор, злой хрен на кухне первейшая вещь, особенно к солонине, — рассмеялся я и протянул ему горбушку тёплого домашнего каравая. — Ты только к самой воде в сумерках близко не жмись, берег не затон за мельницей.
— Да я учёный, мне батя со вчерашнего вечера все уши прожужжал, куда ступать велено, а куда ни ногой! — засмеялся Прошка белозубо и покосился с мальчишеским обожанием на ножны старшего княжича: — Вот погодите до осени, Александр Романович, я с жалованья себе тоже клинок выправлю, чтоб не с одной рогатиной у ямы торчать!
— Ты сперва рогатину в глине держать выучись, вояка, сабля от тебя никуда не убежит, — усмехнулся Саша, но посмотрел на парня тепло.
Я проводил Прошкину улыбку с невольной тревогой: за двое суток парень совсем обжился, к реке глядит как на деревенский пруд, подземная дрожь ему уже за погоду сходит. Привыкнешь, что тихо, — станет громко.
Солнце ушло за ельник наполовину, когда миски опустели и я стал собираться в обратный путь. Прошка тут же вызвался сполоснуть к утру деревянную посуду смены:
— Давайте сюда миски с