Погасший очаг - Алекс Эвейкин
Хороший заход. Половина моего прежнего совета директоров не умела так резво переходить от ревизии складов к захвату места в экипаже.
— На реку сегодня нельзя, Соня, — ответил я, сметая с доски муку. — Нам с четвёртого дня носят с лодок окуней, надо повидать хозяина и поговорить со старшими без детских ушей.
— Вы с Сашей просто сговорились меня под замком беречь, как варенье от ос! — фыркнула Софья, однако с ларя не слезла. — Привезёшь тогда оттуда что-нибудь?
— Тебе привезу первой, — пообещал я.
— Ну ладно, только смотри не забудь, — добавила она и сдала выпечку по описи: — Четыре хлеба у тебя в узле, два нашим под полотенцем, а горелую корку с противня я воробьям на крыльцо ссыпала.
Во дворе у коновязи ждал верхом Саша, застёгнутый на все пуговицы походного сюртука. По одной его прямой посадке было ясно: после позавчерашней рубки у переката меня одного за ворота не выпустили бы ни под каким видом. Деревянный короб с серой солью, кринку с мочёным луком и скатку ножей я поставил в задок телеги сам. Аникей Прохорович, вышедший на крыльцо в безупречных перчатках, перевёл взгляд с короба на мои закатанные рукава и горестно прикрыл глаза.
— Помилуйте, ваше сиятельство, да мыслимое ли это дело — наследнику выезжать на деревню в простой телеге с капустной кринкой и соляным ящиком, словно прасолу на торжок! — произнёс дворецкий голосом человека, хоронящего сословный строй.
— Ничего страшного, Аникей Прохорович: пусть видят, что у Ладомирских ещё не перевелись крупная соль и свежий хлеб, — отозвался я, садясь на облучок. — Вы лучше велите к полудню самовар вычистить, день сегодня будет людный.
— Вожжи не дёргай, как бельевую верёвку, кобыла во рту мягкая, — проворчал из седла Саша, трогая вороного рядом с телегой. — Держи правее по сухому краю, а то расплескаешь свой рассол раньше спуска.
Пятое сердце за стеной наблюдателя стучало в этот ранний час ровно и сонно. Мы выехали тихо, до её завтрака, и на втором повороте дороги моя карта погасла, как гаснет фонарь за спиной. Дальше я слушал мир ушами, как все люди. Обыкновенными ушами весной отлично слышно жаворонка над паром — вполне приличная замена, если не вспоминать, чего лишился.
Деревня стояла в полутора верстах ниже усадьбы по тому же берегу: сорок дворов вдоль самой воды. Две избы с краю глядели заколоченными ставнями ещё с зимы, а на третьей белели совсем свежие, пахнущие смолой доски. Я задержал на них взгляд, и Саша ответил, не дожидаясь вопроса:
— Фомины младшие на той неделе снялись и ушли за межу, к Вышатину.
— Щедро сосед зазывает? — спросил я.
— Справную избу даёт, полный надел и целый год без оброка, — сухо пояснил Саша, глядя прямо между конских ушей. — Ему под новую службу люди нужны живыми и сытыми, вот мужики и тянутся туда, где по ночам с рогатиной в камыш не ставят.
Нас увидели снизу, от воды. У трёх лодок семеро рыбаков разбирали ночной улов, и все семеро при виде нашей телеги сделали одно движение: не поклонились, а разом подобрались плечом к плечу. Так подбираются люди, к которым с утра катит беда от начальства. Их парня позавчера порвала тварь на княжьей службе; за двадцать лет Чёрный Брод унёс сорок с лишним душ, и половина легла в погост вот с этой улицы. Хорошего от молодого барина их наука не ждала.
— Здорово дневали, хозяева, — негромко сказал я, спрыгивая в сырой песок. — Сразу главное: Прохор Власов живой, жар к утру спал, рука цела. Матушка сама рану шила, родители сейчас при нём; пахать этим летом парень не выйдет, со следующего — будет.
У лодок стояла плотная тишина, только река шлёпала в борта. Сивый коренастый мужик в переднем ряду мял в пальцах валяную шапку, не сводя с меня насторожённых глаз.
— Это первое, а вот второе, — продолжил я и откинул на борту чистый рушник. — До света в доме пекли. Привёз отдать долг за окуней, которых нам с прошлой недели носят.
Четыре тёплых каравая легли рядком на струганую доску, пахнув на весь берег печёной ржаной коркой. Молчание вокруг лодок сменило породу: было сторожевое, стало растерянное. Господских долгов на этом берегу не помнили с дедовских времён.
— За добрую весть про парня поклон вам, ваше сиятельство, — проговорил сивый Савелий и прищурился на короб в телеге. — Только ведь вы не за одним поклоном спустились. Третье слово какое будет?
— Третье вон на рогоже лежит, — указал я на живую серебристую кучу у крайней лодки. — Окунь мелкий, плотва, подлещик, ерши — треть улова в город везти нет расчёта, по теплу протухнет раньше цены. Куда вы эту мелочь деваете?
— Что бабы в уху не выберут, то свиньям да кошкам в корыто, — развёл руками Савелий. — Масла постного на такую прорву не напасёшься.
— А старая дубовая бочка без дела у кого-нибудь во дворе найдётся? — спросил я. — Хоть рассохшаяся, об одном дне, лишь бы смолой не пахла.
Вот тут рыбаки переглянулись впервые за утро. До сих пор барин был понятный: приехал загладить беду за парня, привёз хлеба. А когда княжич спросил пустую бочку под кошачью плотву, их наука дала сбой.
Бочку через пять минут прикатили с соседнего подворья — пузатую, дубовую, об одном днище.
— Дух от неё лютый, ваше