Погасший очаг - Алекс Эвейкин
— Цыц, огольцы, не рвите из рук при людях! Вон у Прошки батька в усадьбе сидит, надо в лопух завернуть да снести, а вы крошки в песок роняете!
Ели всем берегом стоя, обжигая губы, и голоса вокруг бочки быстро теплели. Сивый Савелий прикончил три коржа с окунями, вытер жирные усы рукавом и покачал головой:
— Вот тебе и кошачья мелочь… Свиньям несли, а с коржом да кислым луком вышло как на ярмарке, полтину проси! Слушайте, ваше сиятельство: пока Влас при раненом сидит, у меня племяш с соседом дома — ежели Кондрату к Броду валежнику свезти аль днём подсобить, вы кликните.
— За валежник спасибо, Савелий: свезите к шалашу сегодня часа за два до заката, а про дневную подмогу я завтра с Кондратом потолкую, — поблагодарил я.
— А что же, ваше сиятельство, всякую мелочь в этакой кадке томить можно? — спросила через головы Пелагея. — И колючего ерша возьмёт?
— И ерша возьмёт, — ответил я. — Соли не жалейте, кору с ольхи снимайте и огня не пускайте: от горячего дыма мелкая кость у ерша мягчеет, ешь целиком.
— Ишь ты, какая хитрая механика! — ахнула баба, уже откровенно примеряясь глазами к бочке: своя в сарае была не хуже.
Дед с клюкой, из тех стариков, что помнят всё и путают только собеседников, проговорил над моим плечом:
— При покойном князе с барского двора каждую осень за рыбой по три подводы слали. Дед мой возами лещей возил, большая труба в усадьбе дымила столбом!
— Дом стоит, дедушка, и река на месте, — спокойно сказал я. — Остальное наживём.
Обещать старику скорые подводы я не стал: пустых посулов я в этом месяце не раздавал.
Хозяина берегового порядка — Матвея — я различил давно, и не по речам, потому что слов от него вышло меньше всех. Просто любое дело у воды само поворачивалось вокруг него: бочку принесли с его двора, лозу резали его ножом, и Стёпка везде стоял вполоборота к отцу. Широкий, тёмный от ветра человек со старыми шрамами от шнуров на ладонях остался у бочки один, когда сытая улица разошлась. Смотрел на реку.
— Судак у тебя хорош, хозяин, — сказал я, становясь рядом.
— Ну, — согласился Матвей.
— Мне он нужен в дом свежим, через день-два, а утром тридцатого понадобится так, как никому ещё судак не был нужен, — прямо выложил я дело. — Плачу пока хлебом и солью, живых денег нет, а серебром сочтёмся позже, точного дня врать не стану.
Матвей смотрел на воду так долго, что я успел мысленно перебрать разговор дважды.
— За деньги рыбу в город возят, — произнёс он наконец. — Там весы, там цена. Мне туда неохота.
— А что тебе охота?
Он впервые посмотрел не на быстрину, а на меня. Глаза на тёмном лице оказались удивительно светлыми.
— Стёпку за стол сажай, когда рыбу принесёт, — сказал он ровно, как давно решённое. — Не в сенях краюху совать, а за стол. Пусть ест, как люди едят, и глядит.
— На что глядит?
— На то, как оно бывает, — ответил Матвей, заслоняя плечом сыновью корзину. — Только в побегушки не брать и до потёмок не держать, у вас под Бродом нетихо. В дворовые я его не отдаю.
— В дворовые и не зову: принёс улов гостем по уговору, позавтракал и до полудня свободен, — сказал я. — А за стол со временем сядете оба, отец и сын, потому что носить рыбу — полдела, а вторая половина — показать мне, где на реке судачьи ямы.
Матвей взвесил условие про полдень и ямы. Глаза его не мигали.
— Ну.
По здешнему счёту это была подпись. Руку он пожал мне всей пятернёй, как берут весло, без бережности к барской коже. Ладонь у меня за десять дней дров и муки стала такая, что беречь на ней было нечего, и это открытие утра я тоже отнёс к приятным.
Домой ехали к полудню. Тёплый судачий пласт в лопухе и рушнике лежал у меня на коленях, как переходящее знамя. Полдороги молчали, потом Саша придержал вороного у колеса:
— Здесь чужих ушей нет, Миша, давай без баек про поварёшку. Марфа рыбу топором на три части рубила, а у тебя левая кисть ходит как у фехтовального мастера.
— Просто нож острый, — попробовал отвертеться я.
— Острый нож без руки сам по хребту не ходит, да ещё эти очереди какие-то! — прищурился брат. — Ты ведь дальше губернского города сроду не бывал!
— Про очереди в отцовских книжках читал, а ножом я работаю сорок… — я прикусил язык на полном скаку. — Сорок раз в детстве пальцы резал за конюшней, пока строгать не выучился! Упал с крыльца — руки мелочь и вспомнили, а с саблей