Погасший очаг - Алекс Эвейкин
— А если тварь ударит сбоку? — спросил я.
— Сбоку мы с Власом и Фёдором стоим, — ответил Саша.
— А коли закрутит, — буркнул Кондрат, — тем более стой не сходя.
Темнота у Чёрного Брода легла раньше ночи. От маслянистой промоины пополз погребной туман, костёр на дне ямы горел вполсилы без отсвета на перекат, а четыре волкодава улеглись в ряд носами к воде, как согласные между собой стрелки. Звал их старшой по счёту: Старшой, Второй, Третья и Щен. На мой тихий вопрос, отчего без кличек, Кондрат ответил коротко:
— Имя дают тому, кого с именем хоронить будешь. У Брода собак хоронят часто. По старшинству легче.
Расспрашивать дальше я не стал, а к полуночи шрамированный Старшой вдруг поднялся от Кондратова сапога, обнюхал мои пропахшие дымным горохом и золой онучи и тяжело улёгся вплотную к моей ноге. Молодой скуластый охотник Фёдор через яму шепнул Власу:
— Гляди-ка, дядька Влас, Старшой сроду к чужим не шёл, а молодого князя за своего признал!
— Цыть, на перекат гляди, — урезонил его Влас, но посмотрел в мою сторону куда теплее дневного.
В полночь стоя пустили по кругу воду из бочонка, солёное сало с чесноком и толстые ломти моей вчерашней выпечки.
— Добрый хлеб печёшь, ваше сиятельство, мякиш ноздреватый и корка без кислоты, — шепнул Фёдор в темноту, бережно пряча остаток горбушки за пазуху. — Да и дневной горох с дымной рыбой до сих пор под тулупом греет, ровно кирпич печной.
— Ешь на здоровье, Фёдор, завтра к полудню свежую квашню заведу, — тихо ответил я, не сводя взгляда с белёсого пара над водой.
Я стоял на своём плоском голыше и слушал реку сразу двумя ушами. Под подошвами гудел подземный жёрнов Разлома, а в моей внутренней карте на четыре версты вокруг теплилось одно-единственное Сашино сердце шагах в двадцати правее да стучал мой собственный пульс. Ни Кондрата, ни Власа, ни артельных в карте не значилось — за одним столом в доме мы с ними не сидели. Докуда слышно, с тем и работаем; в семьдесят лет доживаешь до спокойного открытия, что для живой пользы совсем не обязательно командовать парадом.
Подземный гул оборвался за два часа до рассвета — отрубило его разом, как жёрнов, с которого на ходу сорвали зерно. В звенящей тишине затрещала, схватываясь мёртвым седым инеем, береговая осока, тревожно всхрапнули кони, и глухо вздулась чёрным пузырём вода в промоине. Вязкий могильный холод ударил снизу по ногам, и раньше, чем дрогнула шерсть на хребте у Старшого, со дна промоины в мою карту вошёл вывихнутый ритм: удар, полтора, пустая дыра, три коротких толчка.
Чужой восемнадцатилетний страх рванулся из живота к горлу — тот самый, который двое суток назад запер мне челюсти. Я перехватил его на полпути, вжал каблук в голыш и рявкнул на весь берег поставленным на тридцать человек кухни голосом:
— ВОДА! Ниже брода! Идёт!
Голос накрыл кромку до самого леса. Через долю мгновения в четыре глотки ударили лаем псы, а сытая, согретая с вечера одним котлом смена выдохнула и сработала в один слитный шаг: три рогатины с сухим стуком легли полукругом под откос, в разрыв со свистом обнажённой стали шагнул Саша, за ним сверкнул короткий клинок Кондрата.
— Свет! — крикнул Кондрат.
Фёдор выхватил из ямы смолистую слегу, махнул углями и бросил по склону жёлтую полосу света. На краю её из клубящегося пара выметнулась тварь — длинная, в ошмётках чёрной тины, перетекающая по камням ломаными рывками точно в провалы своего рваного стука. Осока под её белёсым брюхом мгновенно каменела сединой, и ударила тварь не в середину на Сашину саблю, а в правую прореху между Фёдором и ямой — прямо в меня.
Думать некогда — руки сами делают три заученных движения. Опускаю рожон вполгруди, намертво давлю каблуком пятку древка в голыш, подаю левое плечо вперёд. Тварь с разгона влетает грудью в перекрестье! Чудовищный удар пробивает через ясень и плечи до самых коренных зубов. Сыромятный ремень трещит, слепая башка лязгает в аршине от лица, обдавая ледяной вонью мокрого железа и тины, глина под каблуком ползёт на полвершка, а мои собственные руки без всякого усиления от еды горят и деревенеют под живой бешеной тяжестью. Я упираюсь глубже и держу её на рожне. Один вдох — длинный, каменный, от речного голыша под пяткой до сведённых скул, с рваным стуком в упор.
Ровно один вдох — больше не понадобилось.
На исходе этого вдоха справа низко влетает Саша, и его сабля снизу вверх со свистом вспарывает тварь под челюсть! Следом сбоку в хребет ей вгоняет рожон Влас, брат коротко добивает дважды поперёк шеи, туша оседает в мёртвую траву, и рогатина в моих сведённых пальцах снова становится простой палкой.
Под подошвами мерно ворохнулся вернувшийся гул жёрнова: дыра дышала ровно, второго не шло.
— Целы? — спросил Кондрат, обходя строй с головнёй и останавливаясь передо мной. — Раньше собак учуял. На сколько раньше?
— Вдохов на пять, Кондрат Ильич, — выдохнул я, разжимая непослушные кулаки.
— Двадцать лет стою, а вперёд собак никто не слыхивал, — проговорил Кондрат, не спрашивая, каким чудом это вышло. — Со смены не гоню. Стой, князь.
В устах старого старшого эти короткие слова весили больше любой жалованной грамоты уезда.
Тушу сожгли у воды до рассветной серости: тлела она сизым дымом без пламени и пахла мокрой прелой листвой. Когда караульные разошлись досматривать утренний час, мы с Сашей присели на корточки у ямы