Погасший очаг - Алекс Эвейкин
— Миша, а чего на всю лестницу горелой коркой пахнет, будто у тебя головешка в горшок упала? — спросила Софья, немедленно просунув любопытный веснушчатый нос в кухонную дверь. — У Марфы по понедельникам точно так же с одного края пригорало, а с другого крупа на зубах скрипела!
— Ступай наверх руки мыть, стрекоза, серёдку каши я спас, — ответил я, с досадой счищая горелый край в лохань.
Аникей Прохорович, принимавший с раздаточного стола стопку чистых мисок, сочувственно покачал седой головой и выпрямился со всей своей дворецкой значительностью.
— Плите нашей второй год настоящего догляда не давали, ваше сиятельство, — произнёс Аникей Прохорович. — Ещё при Марфе она дуром вкось тянула: бывало, кухарка под левый чугунный край половину битого кирпича подсовывала, чтобы варево набок не сбегало.
— Битый кирпич под бок — это костыль, Аникей Прохорович, а не лечение, — вздохнул я, разглядывая тонкую сквозную трещину поперёк чугунного настила. — Малую плиту нужно разбирать до основания, а у большой смотреть под и раму заслонки. Скажите лучше, в нашем уезде толковый печник имеется?
— Имеется, ваше сиятельство, да только один на всю округу, — ответил дворецкий с трагической расстановкой, которая сделала бы честь любому театру. — Гаврила Ильич из села Хомутова, в семи верстах за выгоном. Всю жизнь по уезду лучшие печи ставил, и малая наша плита его руками при покойном князе кладена, только послезавтра поутру съезжает старик насовсем.
— Куда съезжает? — уточнил я, хотя ответ уже знал наперёд.
— К соседу нашему, к князю Вышатину, — вздохнул Аникей Прохорович. — Приказчик Сазонов ещё на той неделе в Хомутово ездил, сулил мастеру покойное место с хозяйскими харчами да тёплым углом — новые людские и каменные флигеля класть. Подвода под сундуки уже сговорена.
Ну разумеется: у Аркадия Вышатина случайных мелочей в хозяйстве не водилось. Он скупал вокруг нас не только просроченные расписки и конюхов — он тихо убирал с доски ремёсла. Оставить усадьбу без единственного в округе печника за две с половиной недели до испытания, где судьбу дома решает каменная печь, — ход до того чистый, что и в суд не пожалуешься: вольный мастеровой едет туда, где кормят.
— Завтра чуть свет запрягаю телегу и еду в Хомутово, — сказал я, накрывая холстиной квашню с утренней опарой.
— Осмелюсь напомнить, ваше сиятельство, такой мастер даром глину месить не станет, — заметил Аникей Прохорович деликатно. — А живого серебра у нас в доме…
— Серебра нет, ведомость я помню наизусть, — ответил я спокойно. — Повезу в Хомутово то, чего нет у соседа.
Тринадцатый день начался с утренней росы и скрипа тележных колёс: Саша с рассветом ускакал верхом в уездный город по хозяйственным делам, а я покатил просёлком за выгон. Село Хомутово стояло крепко, с лавкой и кузней, а двор Гаврилы Ильича я нашёл безо всяких расспросов — по дровяной поленнице у ворот. Берёзовые и ольховые поленья лежали там комель к комлю такой звенящей, выверенной стеной, что перед ней впору было снимать шапку.
Сам хозяин посреди чисто выметенного двора увязывал скарб на рогоже: кованый сундук, икону в шитом рушнике да длинный кожаный свёрток с гнёздами, откуда выглядывали стальные молоточки-кирочки, отвесы и узкие тёрки. Был Гаврила Ильич шестидесяти двух лет, широк в сухой кости, с крупными кистями в белых известковых шрамах и с мастеровой привычкой смотреть не прямо в глаза собеседнику, а чуть выше переносицы — точно проверял глазом верхний ряд кладки.
— Из Ладомирских будешь, никак младший? — спросил Гаврила Ильич, прищурившись от ворот. — Скулой да бровью вылитый покойный дед твой вышел, в Романе той породы меньше было. Здравствуй, княжич, только кобылу ты зря поутру гнал.
— Мне ваша рука до зарезу нужна, Гаврила Ильич, — сказал я прямо, привязывая повод к пряслу. — Малая плита по швам трещит, а большую родовую печь надо до тридцатого дня осмотреть и к огню приготовить.
— Наслышан я про ваш срок, сорока на хвосте по всему уезду разнесла, — проворчал старик, с хрустом затягивая пеньковый узел. — Не поеду, князь, не серчай. Года у меня не те по чужим бедам бегать, а у соседа вашего кирпич казённый, новый, харчи сытные — знай гони себе четыре флигеля под шнурок.
— Отчего же из родной избы съезжаете, коли весь век тут прожили? — спросил я, глядя на пустые вымытые сени за его спиной.
— А кого мне тут в четырёх углах караулить, сверчков запечных? — отозвался Гаврила Ильич без всякой жалобы, обтирая ладони о фартук. — Старуху свою я третьим годом схоронил, сын в губернском по извозу ходит. В округе я каждую печь по два раза переклал, а новых изб мужики не рубят — дворы пустеют, сам видал поди. Печнику без живой глины сидеть — что мельнику на сухом ручье: жернова целы, а молоть нечего.
— Вот про настоящую работу я к вам и приехал потолковать, — сказал я негромко. — Флигеля новым кирпичом под верёвочку любой губернский подмастерье сложит, вы там на второй неделе со скуки взвоете. А у меня в северной стене кирпич старый стоит, вековой. Тот самый.
Узловатая рука на пеньковой верёвке замерла на полуобороте. За сорок лет управления стройками и цехами я нанимал десятки лучших умельцев и твёрдо знал их главную слабость: деньгами переманивают подёнщиков, а большого мастера берут задачей, об которую другие зубы обломали.
— Цела, стало быть, большая-то? — спросил Гаврила Ильич глухо, ещё не оборачиваясь.
— Цела, стоит холодная, — ответил я. — Хочу, чтобы к тридцатому числу свод, под, труба