Адмирал Империи – 68 - Дмитрий Николаевич Коровников

пронесли к выходу аэроносилки — тот самый штурмовик, что недавно ругался нараспев, теперь молчал и берёг дыхание. Суровцев проводил носилки взглядом. Претензий к штурмовым группам у него не осталось: люди с завидной регулярностью делали невозможное, и упрекать их в том, что чужая оборона построена грамотно, было бы всё равно что упрекать дождь в сырости. Претензия была одна, адресовалась наверх и оплате словами не подлежала.

Суровцев посмотрел вверх, на кромку баррикады, за которой ждала отменно организованная смерть, и позволил себе то, чего не позволял в эфире: короткое, сухое, никому не адресованное восхищение.

Оборону этой палубы строил не перепуганный вахтенный и не строевой педант по наставлению. Её строил человек, заранее прошедший собственный корабль глазами будущего противника, вычеркнувший все двери, кроме одной, и превративший единственную оставшуюся в узкое горло, где численное превосходство штурмующих стоило не больше очереди в булочную. Минирование, завалы, сектора огня, экономия боезапаса — всё выдавало одну руку и один почерк.

Контр-адмирал Зимина оказалась не только флотоводцем, у которого стоило поучиться дерзости. Из неё вышел бы образцовый командир тактического звена — из тех, кому доверяют последний заслон и кто держит его дольше, чем позволяет арифметика. Раньше Валериан Николаевич числил за ней породу и дурной характер. Теперь к списку добавлялась подготовка на всех этажах войны сразу: от эскадренного манёвра до лестничной клетки. Список выходил опасно длинным для человека, которого он собирался сегодня взять в плен или убить.

Между волнами в вестибюле стояла особенная, рабочая тишина — не мир, а пауза между раундами. Потрескивали остывающие после рикошетов переборки; кто-то рядом с щелчком пристегнул свежий магазин; наверху, за баррикадой, глухо передвигали что-то тяжёлое. Обе стороны готовились к одному и тому же, расходясь только в прогнозе результата.

Он отвернулся от лестницы и вызвал карту сектора на проекцию забрала. Не за новостями — решение он почти принял и хотел проверить его на цифрах.

Снаружи всё шло положенным порядком. Вторая «линия» обороны противника умолкала крепость за крепостью; эскадра по-прежнему стояла сцепками у императорских бортов; обходная группа разбирала чужие силовые установки с методичностью бригады, разбирающей дом на кирпич. Минуту назад эта картина доставила бы ему удовольствие. Но, сейчас он увидел на ней два изъяна, и оба портили её сильнее любых потерь.

Первым была первая «линия» обороны — главная, глубинная, самая мощная из всего, что выстроено в этом секторе. За всё сражение она не сделала ни единого удачного выстрела, но в этом молчании не было ничего утешительного: по ней никто не бил, её гарнизонам никто ещё не объяснил, что сражение проиграно. Настоящая работа стояла впереди нетронутой, с полными накопителями, и заниматься ею полагалось не из чужого вестибюля с винтовкой наперевес, а с мостика «Новороссийска», куда ему давно пора было вернуться.

Вторым изъяном был человек, которого на карте не было вовсе.

Контр-адмирал Васильков. Этот баловень судьбы и единственный противник, чьё отсутствие беспокоило Валериана Николаевича сильнее, чем присутствие всех остальных. «Афину» — линкор, на котором Васильков держал свой флаг, — он высматривал среди отметок ещё с начала прорыва и так и не нашёл. Где в итоге обретается Васильков, с какого мостика смотрит на ту же карту и что именно на ней прикидывает — об этом сканере молчали, а молчание Суровцев с лейтенантских лет переводил одинаково: жди гостей. Пустое место на карте вообще тревожнее любой эскадры: эскадра хотя бы обозначает намерения.

Итог складывался сам, и назывался он временем. Заслон наверху можно было выморить осадой: боезапас не бесконечен даже у противника, который его считает. Повторюсь, времени у него не было. Не было и лишнего часа. Предлагать наверх переговоры он не стал бы даже от скуки: цену этой обороне ему уже назвали, и названа она была окончательно. Снаружи сражение не закончилось — оно сменило темп, и каждая минута в этом вестибюле была минутой, украденной у первой «линии» и подаренной невидимому Василькову. Таких подарков Валериан Николаевич не делал даже людям, которые ему нравились, а Васильков в этот список не входил никогда.

Наверх. Срочно. Любой ценой, которую удастся заплатить.

— Сколько щитов во всех группах на борту? — спросил он, не оборачиваясь.

— До тридцати наберём, господин вице-адмирал, — командир ответил сразу; чувствовалось, что и этот подсчёт у него давно готов. — Если снимать со всех направлений.

— Снимайте со всех. Направления у этого корабля закончились — вы сами доложили. — Суровцев говорил ровно, той скучной интонацией, от которой у его штабных холодело под кителями. — Гранатомётчиков — всех сюда. Боезапас — весь сюда. По кромке баррикады работать непрерывно, точку менять после каждого выстрела: пусть наверху привыкают держать головы ниже бруствера. Щиты — в две стены, уступом. Первая доходит до ступеней, ложится и держит. Вторая идёт через неё. Следом третья, из резерва. Волны без промежутков: наверху не бесконечные магазины и не бесконечные люди. Всё, что они накопили, они уже тратят.

— А если у них хватит на все волны? — спросил командир деловито, без тени вызова: человек уточнял вводные.

— Тогда к нашему приходу наверху станет тесно от пустых магазинов. — Суровцев чуть повернул голову. — Не хватит. Тот, кто минирует шахты и бережёт патроны, готовится к долгой обороне. Долгой обороны не будет. Будет короткая победа — наша.

Дальше приказ жил уже без него. Эфир наполнился движением: группы снимались с направлений и стягивались к вестибюлю, щитоносцы с соседних палуб тащили свои плиты бегом, гранатомётчики делили остатки выстрелов с сосредоточенностью людей, делящих последнее. Машина, которую он собирал годами, делала то, что умела лучше всего: превращала слова в порядок.

Валериан Суровцев встал за первой стеной щитов. Щитоносцы сомкнулись перед ним, не дожидаясь напоминаний, а за спиной вырастал строй — десятки стволов, подтянувшихся к исходной. Сверху, из-за баррикады, за перестроением следили молча: там тоже умели читать чужие приготовления и понимали, что сейчас начнётся. Он был не против. Понимающий противник — половина работы. Вторую половину он привёз с собой.

Вице-адмирал опустил забрало.

— Общий штурм!

Тяжёлый ремонтный контейнер с лязгом встал в прореху баррикады. Прореху выбило крайним гранатомётным выстрелом — вместе с куском переборочного листа и старшиной, который этот лист удерживал. Контейнер держал хуже листа, но лучше дыры. Из таких уравнений теперь состояло всё командование Настасьи Зиминой.

— Ниже, — сказала она двоим космоморякам, толкавшим контейнер. — Ещё на ладонь. Вам через него стрелять, а не молиться на него.

Передышка внизу продолжалась, и Настасья Николаевна тратила её единственным разумным способом