Погасший очаг - Алекс Эвейкин
Я услышал каждое слово отдельно, и в первую секунду они не сложились вместе.
— Каких десять человек и по чьему слову встали? — переспросил я, опуская свечу.
— Соседских, князя Вышатина, — ответил Кондрат Ильич, глядя мне в лицо. — Пришли к закату с рогатинами, двумя собаками и котлом, старшой при них из унтеров, вежливый. Стали в двадцати саженях от моего костра, жгут свой, а мне бумагу с уездной печатью показали: по прошению вашего дома о вспоможении. Вот я и приехал хозяина спросить — да по глазам вашим вижу, что вам не сказали.
Наверху тонко скрипнула третья ступенька. Семнадцать минут — не четверть часа, как пел вчера тихий стряпчий, а семнадцать минут по моим часам, пока я стоял в этой самой передней и говорил про мост у Хомутова.
— Езжайте к себе, Кондрат Ильич, ни с кем споров не начинайте и людей своих придержите, — велел я ровно. — До первого света я буду на берегу.
— Придержу, ваше сиятельство, только одно поимейте в виду: на одной кромке двух старшин не бывает, — сказал он веско, надел шапку и вышел, а минуту спустя во дворе стукнуло седло.
Я поднял свечу: на верхней площадке в шали поверх плеч стояла Елена Дмитриевна, до белизны в пальцах сжимая перила.
— Вы слышали, матушка? — спросил я тихо через холл.
— Каждое слово, Миша, — ответила мать твёрдо. — Иди ляг на два часа до выезда, а когда Александр вернётся, не буди меня: ночью нам троим разговаривать нельзя.
Мы посмотрели друг на друга через пролёт лестницы, и ни один из нас не произнёс того, что оба уже сложили в уме. До испытания оставалось десять дней.
Глава 24. Прошение
Чужой костёр на знакомом берегу горел совсем не там, где ему полагалось. Я подъехал к Чёрному Броду ещё затемно, от самого обреза сосняка увидел сквозь туман два рыжих пятна вместо одного и до самой коновязи не сводил глаз со второго огня. Кондратов костёр двадцать лет жгли в глубокой яме, чтобы не светил на тёмную воду: мне объяснили это ещё девятого дня и объяснили сердито — свет на воде всё равно что фонарь над крыльцом, повешенный для того, кто ходит снизу. Второй же костёр горел открыто, прямо на дерне, и над ним на треноге висел пузатый котёл.
Людей у чужого огня сидело десять. Расположились они ровно, по-солдатски: у каждого под рукой лежала новая рогатина с одной кузни, с оковкой по комлю, поодаль на цепях темнели два рослых волкодава чужой породы, а под натянутым на четыре кола пологом в ряд лежали мешки. Первое, что я отметил хозяйским глазом, было неприятнее ночной вести: соседский десяток стоял лагерем правильнее нашей артели, и котёл у них был вдвое больше нашего. От огня мне навстречу поднялся сухой старшой лет пятидесяти с прямой спиной отставного унтера и снял шапку.
— Доброго здравия, ваше сиятельство, — произнёс он ровно, голосом человека, у которого за тридцать лет службы ни разу не спрашивали мнения. — Евсей Тарасов, старшой при людях князя Вышатина.
— Кто вас поставил на эту кромку и по какому праву, Евсей Тарасов? — спросил я, останавливаясь у его костра.
— Поставил князь Вышатин, а стоим по бумаге, ваше сиятельство, — ответил унтер без тени издёвки, распахнул полушубок и достал из клеёнки сложенный лист. — Извольте глянуть: она ваша же, хозяйская.
В этом спокойном «она ваша же» не было ни капли насмешки, и оттого стало только хуже. Я шагнул к огню и развернул заверенную писарскую копию со штампом уездного суда о вчерашнем принятии.
Заголовок шёл круглой вязью: прошение рода Ладомирских о вспоможении в несении закреплённой службы у урочища Чёрный Брод. Пунктов значилось три. Первым пунктом род Ладомирских, не имея ныне достаточных сил и средств нести закреплённую службу у означенного урочища собственными людьми, просил соседственный род князей Вышатиных о вспоможении людьми, снаряжением и содержанием впредь до государственного испытания. Вторым пунктом люди, посылаемые во вспоможение, состояли при своём старшем и на содержании князя Вышатина, роду Ладомирских ни в чём не отчитывались и довольствия от него не принимали. Третьим пунктом оговаривалось: буде испытание не состоится либо окажется не пройдено, род Ладомирских возражений против представления о закреплении второй точки службы за родом Вышатиных не имеет. Внизу стояла твёрдая рука наследника — князь Александр Романович Ладомирский, — а ниже подпись уездного писаря, сличившего копию с подлинником.
Я стою у чужого костра и читаю первый пункт во второй раз. Двадцатого дня в нашем зале председатель комиссии прочёл заключение суда со словами «не в состоянии», и мать спросила, кто просил. Тогда ответа не было — теперь он лежал у меня в руках, написанный добровольно рукой родного брата.
— Дозвольте вернуть, ваше сиятельство, она мне на руки выдана, — напомнил Евсей Тарасов учтиво.
Я отдал лист обратно в клеёнку и пошёл через двадцать саженей седой травы к нашей яме. У самой воды там неподвижно стоял Кондрат Ильич, глядя в серый утренний пар над перекатом.
— Прочитали бумагу, ваше сиятельство, и как оно вам? — спросил старшой негромко, глядя на перекат.
— Плохо, Кондрат Ильич, хуже некуда, — ответил я прямо, останавливаясь рядом.
— Ну, стало быть, я ночью не обознался, — сплюнул охотник в сторону от углей. — Скажу, что у меня осталось: девять человек, считая