Погасший очаг - Алекс Эвейкин
Гаврила Ильич принял истопника без восторга: усадил на низкий табурет перед устьем, дал в руку полено и постучал костяшками — сперва по сухому кирпичу свода, следом по свежемазаному краю пода.
— Ухом разницу ловишь, где сухой камень звенит, а где сырая глина глухо бьёт, али зря головой мотаешь? — спросил печник строго.
— Сперва думал, слышу, дедушка Гаврила… а по правде, пока путаю! — признался Прошка без утайки, вытянув шею к устью.
— То-то же, врать в нашем деле последнее художество, слушай ещё! — проворчал мастер, запалил первые три поленца, а к моему выезду уже отбил по ларю довольную тройную дробь.
К Броду я приехал после полудня с новой рогатиной поперёк седла. Кондрат Ильич встретил меня у коновязи, глянул на ясень, промолчал про вчерашнее и опустился на сосновое бревно у ямы.
— Я сегодня к вам расписывать службу до тридцатого приехал, Кондрат Ильич, — начал я, разворачивая лист. — Пять пунктов. Первый: у воды никто не стоит и не ходит один — ни за водой, ни за дровами, ни по нужде. Везде двое, под твой ответ.
— У нас и так поодиночке не ходят, а надо писано — пусть будет на мне, — согласился старшой.
— Второй: на опушке постоянно держим конного вестового при осёдланной лошади, ест и спит отдельно, дело одно — скакать в усадьбу, — продолжал я. — Лишнего мужика у тебя нет, человека с лошадью найду я. Третий: ниже мельницы деревенские к воде не спускаются совсем. Деревню мы с Матвеем обойдём, а ты чужого с берега гонишь?
— Отчего не прогнать, заверну любого, — ответил Кондрат Ильич спокойно.
— Четвёртый: Матвей смотрит воду, и его слово идёт наравне с собаками, — сказал я твёрдо. — Вчера утром псы залаяли после него, да и девятого дня опоздали.
Старый охотник впервые поднял тяжёлую голову и посмотрел в упор.
— Четыре собаки у меня было, ваше сиятельство, осталось три, каждую я двадцать лет знаю, а мужика узнаю за неделю, — произнёс он глухо, глядя в кострище. — Ладно, пусть наравне. Но ошибётся два раза — слушать перестану, и это будет моё дело, а не ваше.
— Согласен, — ответил я и назвал главное: — Пятый пункт: если ночью выйдет столько, что у переката не сдержать, не ложитесь у воды. Отходите к дороге, подавайте весть — встретим вместе на лугу.
Кондрат Ильич встал без спешки и без злости — так встают, когда разговор перешёл черту.
— Этого не будет, ваше сиятельство, — отрезал он и коротко повёл рукой за спину. — За водой луг, за лугом дорога, а в четверти версты первые дворы с бабами и ребятнёй. Отойдём к дороге — оно пойдёт за нами к избам, а сомнут нас у воды — там и останется, оно жадное до близкого.
Спорить было нечем: его правота стояла в двадцати саженях от твари двадцать первый год, а не в четырёх верстах.
— Четыре из пяти, — сказал я, убирая лист.
— Четыре из пяти — и то много, мне из уезда до вас ни одного не привозили, — отозвался Кондрат Ильич у коновязи и тихо прибавил: — А гул вчера к вечеру вернулся. Ниже стал и будто ближе.
Стол к семи часам я накрыл на семь мест, но сели четверо: Матвей, Стёпка, Софья и я. Мать осталась наверху с расходной книгой и впервые велела подать себе туда, а Саша уехал в город после полудня и передал через Аникея, что вернётся поздно. Щи были вчерашние, разогретые; вниз к малому огню дворецкий снёс полную миску для Прошки. Софья повозила ложкой в тарелке и сосчитала спинки стульев.
— Четыре из семи вышло, а без папиного стула — четыре из шести живых, — объявила Софья с досадой, болтая пятками над половицей. — Мама наверху заперлась, Саша опять в темноте ездит, а Прошка внизу один с подвязанной рукой у печки сидит! Миша, почему его сюда не позвали, раз он теперь при печке главный?
— Восьмого стула в столовой нет, птица, да и от огня ему отходить нельзя, — пояснил я мягко.
— Подумаешь, восьмого стула нет — я хоть завтра на ларь пересяду, или вон со Стёпкой на скамейке поместимся! — возразила сестра горячо.
— Места на скамейке хватит, барышня, я нынче утром двадцать шагов раненым на спине проехал, меня их сиятельство из-под сабли вывозили! — похвастался Стёпка вполголоса, но под взглядом Матвея мигом притих и налёг на щи.
— Ешьте горячее, завтра со стульями решим, — сказал я примирительно, а Вера в тот вечер сама унесла свою миску на верхний подоконник.
Кондрат Ильич прискакал в двенадцатом часу. Сначала во дворе залаяла собака, потом в дверях растерянно охнул дворецкий:
— Помилуйте, Кондрат Ильич, мыслимое ли дело в полночь мокрыми бахилами в парадную, господа почивать легли! — выдохнул Аникей Прохорович.
Следом в переднюю тяжело шагнул человек, за двадцать один день ни разу не оставлявший кромки. От мокрого армяка несло гарью и речной стужей; у лестницы он спохватился и сдернул шапку.
— Что случилось на берегу, Кондрат Ильич? — спросил я быстро, выходя со свечой.
— Пока ничего не случилось, ваше сиятельство, да только у меня с заката на