Сделка - Лейла Фэй

Больше всего я жалела о том, что не спасла двенадцатилетнюю себя.

Я так надолго замираю после этого открытия, что вокруг меня сгущается дым от трав. Я чувствую, что заблуждалась, что была так глупа.

Из-за игр Воланда я потеряла из виду свою главную, самую важную цель. И это меня убило. Если бы я сосредоточилась на нужном деле, то сделала бы все иначе.

Я подвела себя, нынешнюю и прошлую. И все же надежда есть. У меня появился еще один шанс, и на этот раз я все исправлю.

Проводя окуривающим пучком над инструментами Собемира на верстаке, я решаю начать с того, чтобы принять сделку Воланда. Это может быть ловушкой, но моя миссия слишком важна, чтобы хотя бы не попытаться. К тому же что я теряю? Мой рот все равно мне будто не принадлежит. Может, использовать его с пользой?

К тому времени как я заканчиваю и Милка приглашает меня отужинать с ними сегодня вечером, я снова вхожу в колею. И хотя она и Собемир бросают на меня долгие любопытные взгляды, я не обращаю внимания. Скорее всего, я просто выгляжу более усталой, чем обычно.

Я с улыбкой принимаю приглашение на ужин и иду домой собирать корзину. Хотя я еще не смирилась со своей смертью и не жду, что перестану переживать это еще долго, сейчас мне лучше.

Когда есть цель, я держусь.

Вокруг деревни много полей, и я делаю полный круг, останавливаясь у каждого работника, чтобы проверить. Некоторые не покрыли головы, и я отчитываю их, заставляя повязать платки или надеть шляпы. Некоторые выглядят ошалелыми от жары, и я приказываю им несколько минут посидеть в тени и попить цикорного отвара, прежде чем возвращаться к работе.

Если они слишком молоды или слабы, я отсылаю их домой. Тем, кто нетвердо стоит на ногах, я помогаю. Некоторые люди бросают на меня любопытные взгляды. Я все время думаю, нет ли у меня грязи на лице. Но когда я провожу по коже пальцами, не вижу ничего липкого или засохшего. Наконец я решаю, что мне просто кажется, будто все смотрят, потому как мне все еще неловко в своем новом теле.

Уже ближе к вечеру я наконец дохожу до поля Даробора. Это было не намеренно – оставить его напоследок, – но все обретает смысл, как только я вижу проклятую грушу. Попеременно горячая и холодная дрожь пробегает по спине, ноги становятся свинцовыми от нежелания приближаться.

Я ненавижу это место. Если бы могла, я бы сожгла это поле дотла. И все же мне любопытно, и поэтому я наконец подхожу, ища любые следы того, что здесь случилось.

Но их нет. Пшеница должна быть вытоптана и залита кровью там, где я боролась с полудницей. И если природа моей смерти и возрождения должна была оставить здесь след, земля должна быть еще влажной от моей крови.

И все же ничего. Как и мое тело, поле выглядит нетронутым.

Даробор замечает меня и поднимает руку с серпом, чтобы заслонить глаза от солнца. Его жена и дети работают дальше в поле, и я сначала подхожу к нему.

– Сын Лотты обежал всех сегодня утром, – говорит Даробор, когда я подхожу ближе. – Сказал, что полудница исчезла. Так что большинство осталось в полях. И смотри – никто не умер!

Он ухмыляется. Я смотрю на Даробора и думаю, что никогда не видела, чтобы он так широко улыбался. Но когда я стою перед ним, улыбаясь в ответ, его лицо становится серьезным, брови хмурятся. Даробор протягивает руку, его палец останавливается, не дотрагиваясь до моего подбородка.

– Яга, что за нечисть? Она тебя заклеймила?

Я торопливо ощупываю кожу под нижней губой. Она гладкая и чистая. Я хмурюсь, собираясь спросить, что он имеет в виду, когда вспоминаю.

Это место поцеловал Воланд прошлой ночью. И тот поцелуй был наполнен магией, по крайней мере, я так думала. Но это было такой мелочью после всего, что я просто забыла.

– Да, – говорю я. Мой разум мечется от вопросов. – Полудница. Этого нельзя было избежать.

Я рада, что Даробор пришел к такому выводу, потому что сейчас не смогла бы придумать хорошей лжи. Он пристально смотрит на меня, словно собирается задать еще вопросы, но только кивает.

– Ты хорошо поработала. Когда-нибудь тебе придется рассказать нам всем, как ты это сделала. Чтобы мы знали, как справляться с полудницей.

Я выдавливаю улыбку и киваю. Даробор касается узких полей своей соломенной шляпы и возвращается к работе. Я проверяю остальных, прежде чем наконец ухожу домой.

Уже поздний вечер. У меня только хватает времени вымыть руки и лицо, прежде чем отправиться в дом Собемира на ужин. Но я все равно долго рассматриваю лицо в тазу со свежей водой.

То, что я вижу, приводит меня в ярость и пугает.

Действительно, на подбородке есть метка. Идеально ровная, ржаво-коричневого цвета моих веснушек – это странный знак, которого я никогда раньше не видела. Он похож на два скрещенных серпа, соединенных тонкой линией посередине.

Форма резкая и точная – словно выжженная на коже. Как и сказал Даробор, меня заклеймили. И все же шрама нет, выпуклости тоже – ничего, что отличало бы ее на ощупь. Она словно часть меня – цельно вросшая.

Хотя я знаю, что это не сработает, я мою ее своим самым крепким мылом и яростно тру грубой тканью. Все, чего я добиваюсь, – раздражаю кожу, и метка становится темнее и заметнее. Я останавливаюсь и просто смотрю, ненавидя Воланда и боясь новой дьявольщины.

Я уже знаю: это не благословение. Но что она дает? Понятия не имею.

Ужинать в доме Собемира достаточно приятно, но мне не по себе. Я знаю, Чеслава преуспевала в этом – переходила из дома в дом и сидела на почетном месте. Но я не уверена, чего именно от меня ждут. В конце концов я рассказываю детям Собемира безобидные маленькие истории о домовых. Говорят, они содержат наши дома в порядке и чистоте, если мы приносим им жертву во время строительства. Обычно хватает черной курицы.

– Они крошечные, – объясняю я, когда дети спрашивают, почему никогда не видели духов. – И выходят только ночью, когда вы спите. Домовой, который самый главный из них, держит всех духов в узде.

– А если я не лягу спать? – спрашивает шестилетняя Беня. – Я хочу их увидеть! Я сегодня не усну, пока не увижу домового!

Когда Милка бросает на меня встревоженный взгляд – боится, что дети будут капризничать перед сном, – я ободряюще улыбаюсь ей.

– Если не будешь спать, они не выйдут и не сделают своей работы.