Рассказы - Тим Каррэн
Спустя несколько месяцев меня прикрепили к отряду "туннельных крыс" 168-го инженерно-саперного полка. Наша работа заключалась в том, чтобы находить вражеские туннели и уничтожать их. Именно тогда я познакомился с другим "крысой" — Фрэнком Стурчеком. И, несмотря на все, что случилось потом, знайте: я никогда не испытывал к нему ненависти. Он не сделал мне ничего плохого. Никто в отряде его не ненавидел — но он их пугал. Его присутствие мешало другим, заставляло их спать с включенным светом.
Стурчек ненавидел вьетнамцев. Не только солдат Вьетнамская народной армии или боевиков Вьетконга, но всех без исключения. Он мечтал уничтожить их до последнего и зарыть в общей могиле. Его раздражало все: их внешность, запах, манера ходить, сам звук их речи. Он ненавидел их мертвые, как у рыб, глаза, ехидные улыбки и снисходительное поведение. Но больше всего его бесило, что днем они притворялись союзниками, а ночью становились "Чарли Конгом".
Эй, ты — нумба один, Джо. Я стираю тебе одежду, начищаю ботинки, достаю наркоту и продаю тебе свою сестру. Но сегодня, Джо… о, ты — нумба десять тысяч, и я убью тебя любым способом, ты, круглоглазый янки-захватчик.
Остальные воспринимали это как часть войны, неизбежную и понятную. Но для Стурчека это было личным оскорблением.
Каждый день он просыпался с мыслью об убийствах, представляя, сколько врагов он уничтожит до захода солнца. Я клянусь, когда не было боев, он словно увядал — физически и душевно. Через несколько дней без контакта с врагом он выглядел постаревшим и изможденным. Но стоило ему спуститься в туннели и отправить к праотцам хотя бы пару Чарли, как он оживал. Глаза загорались, щеки наливались румянцем, а в голосе вновь звучала сталь.
Он был хищником, а Чарли — его добычей.
— Когда они в туннеле, я чую их запах, парень, — сказал он мне однажды. — Сердце колотится, кровь шумит в ушах, меня трясет, а в животе просыпается зверский голод. И это не чушь, нет. Член твердеет, тело пульсирует, потому что я знаю: сегодня я убью парочку гуков. Выстрелю им в лицо или воткну нож в их желтые глотки. Вот что по-настоящему важно.
Он питался их смертями. И это тоже не чушь.
Стурчек был настоящей крысой, кротом, ночным хищником, который чувствовал себя в подземном мире как дома. Не зря его прозвали "Крысиным Королем". Вьетконг так ненавидел его, что объявил награду за его голову — сто тысяч пиастров, около десяти тысяч долларов. Для вьетнамских фермеров, которые жили в соломенных хижинах и в лучшие дни ужинали горстью риса с рыбьими головами, это было целое состояние. Но, поверьте, никто так и не получил этих денег.
Так что нет, я его не ненавидел. Он просто до чертиков меня пугал, вот и все.
Но мы выполняли свою работу. Очищали туннели. Мы были живым адом для гуков и СВА по всему Фук-Туй-Провансу. Мы лишали их укрытий, уничтожали тайники с припасами, разрушали их способность вести войну. Мы убивали их там, где они чувствовали себя в безопасности. Мы топили их сети, взрывали их, делали туннели непригодными для жизни.
Нашей главной тактикой было использование слезоточивого газа и детонирующего шнура. Мы брали десятифунтовые мешки с порошком CS, обматывали их "Примакордом"[41] и подрывали. Взрыв рассеивал токсин по туннелям, и он впитывался в стены и пол, оставаясь активным на десятилетия. После этого туннели становились мертвыми зонами, совершенно непригодными для использования.
Вот такая была война.
Мы со Стурчеком двигались без остановки. Большинство туннелей, в которые мы попадали, были не чем иным, как узкими, извилистыми лазами длиной от десяти до двадцати футов и шириной в три-четыре фута — душные, клаустрофобные норы, где прятались саперы и снайперы со своими скудными запасами. Но иногда нам встречались настоящие подземные лабиринты — многоярусные системы с пятью, а то и шестью уровнями. Их исследование могло занять несколько дней.
Вьетконговцы порой проявляли изобретательность, которая поражала. В крупных туннельных комплексах, рассчитанных на пять тысяч человек и больше, можно было встретить госпитали с операционными, примитивные стоматологические кабинеты, гигантские склады с провизией, кухни и столовые, спальные казармы, даже подпольные фабрики, где из наших же неразорвавшихся боеприпасов делали мины-ловушки и противопехотные фугасы.
Однажды днем мы раскапывали запечатанную боковую камеру, где когда-то завалило и задушило тридцать или сорок гуков. В другой раз наткнулись на импровизированную могилу, заполненную сотнями тел солдат Вьетнамской народной армии. Они знали, как мы одержимы подсчетом убитых, и потому тащили своих мертвецов вглубь подземелий, чтобы отказать нам в этом удовольствии. Это сводило наше командование с ума.
Как я уже говорил, Крысиный Король ненавидел вьетнамцев — особенно тех, кто прятался в туннелях. Он был дотошен до одержимости. В любой системе он исследовал каждый угол, каждую нору, не оставляя ни единого закоулка без внимания. Таким он был. Лучшим из всех, кого я когда-либо видел. Я сам был хорош — иначе не выжил бы так долго, — но старина Стурчек был подземным верховным хищником.
Сначала я был поражен, что работаю с ним. За неделю рядом с ним, я узнал больше, чем за месяцы с другими "крысами". Но со временем… не знаю, он стал меня тяготить. Я начал бояться его больше, чем гуков в туннелях. Когда он бросался на врагов, оскалив белые зубы, пылая жаждой крови, мне порой становилось их почти жаль. Почти. Они были овцами, а он — волком.
Клянусь, он видел в темноте, как кошка. Иногда мы оказывались в кромешной, плотной, как смола, тьме, и его глаза светились желтым. По-настоящему светились, словно в его черепе мерцала хэллоуинская свеча.
Со временем я понял, почему другие "крысы" не хотели работать с ним, почему отказывались спускаться в туннели рядом с ним. Он был пугающим. До чертиков.