Допуск - Гизум Герко
— Бочки две. Сектор один. Сходится.
Костыль грохнул так, что стол проверил свои опоры и выстоял. Дага записал в планшет одну строку, и я понял, что присутствовал при сделке: суперкарго купил у матроса партию, которой на борту ещё нет, под документы, которые её ещё не догнали, и обе стороны довольны, потому что обе получили то, чем торгуют, Костыль деньги, Дага слово. Я ел и слушал борт: обычный вечерний состав звуков, маршевая пара остывает, вентиляция на ночном режиме, ничего лишнего. День атаки заканчивался как самый рядовой из дней, и я уже почти разрешил ему так закончиться.
Дага сидел напротив, со своим планшетом, и учёт свой не покидал даже за едой. Посреди ужина, не поднимая головы, не меняя тона, тоном, каким сверяют накладную, он сказал:
— Терминал у тебя всё-таки занятный. Скучный до подозрительного.
Пауза у него была рассчитанная, я успел досчитать до трёх.
— Скучное уже посчитано. — Дага перелистнул страницу учёта.
Костыль хмыкнул в тарелку. Керро не поднял головы. Лоран посмотрел на Дагу с интересом, как смотрят на прибор, показавший лишнее.
Я доел. Пожелал столу доброй вахты. Вышел штатно, шагом человека, у которого из имущества самое ценное это разводной ключ с академическим клеймом.
В коридоре рука сама, тылом ладони, проверила кабель под курткой слева. На месте. Я пошёл спать.
Глава 11
Третьи руки
Атака не повторилась.
Первой строкой, потому что весь остаток тех недель я прожил в ожидании второй, а второй не случилось. Ходка началась в срок, борт ушёл с узла штатно, грузовой порт стоял замурованный, с моим суриком по резьбе, и каждый обход я первым делом смотрел на сурик, целы ли следы, и сурик каждый раз был цел. Кабель жил под курткой слева, обвязку диагностики я пересобрал за двое суток до выхода: буфер, развязка, ручная проверка раз в десять суток по её же поправке. Всё держало. Никто не ломился, не стучал, не пробовал. Тишина.
Тишину я знаю в двух исполнениях. Есть тишина исправной машины: под ней слышно, как всё работает, и она успокаивает. И есть тишина после первого звонка, когда ты уже знаешь, что звонить умеют, а второго звонка нет и нет, и с каждым днём его отсутствие звучит громче. Наша была вторая. Я жил внутри неё, как живут внутри отсека с плановой проверкой на герметичность: дышать можно, но про давление помнишь каждым вдохом.
Слово «паранойя» я себе сказал один раз и отвёл: паранойя это когда без причины. У нас была причина, девять минут длиной, задокументированная по секундам. А меры, принятые по причине, называются регламентом, с регламентом я живу всю жизнь, сработаемся. Больше я к этому не возвращался.
Хуже регламента была арифметика, и вот её я гонял по кругу дольше, чем следовало.
Кто заказал. Задача на три неизвестных, и я честно перебрал все три. Дага: мотив в наличии, взгляд в упор в архиве, окно совпадает, доказательств ноль. Скупщик с того узла: видел рюкзак, прошёлся по нему сканером, профессионально любопытен, доказательств ноль. Кто-то выше, кого я не видел и не увижу: мотивов не знаю, возможностей не знаю, доказательств, по традиции, ноль. Три версии, как учил меня этот борт ещё на примере Шила, это ноль версий с запасом. Я гонял эту тройку по кругу вечера три, пока не понял, что решаю не ту задачу.
Настоящая новость тех недель была не в том, кто заказал, а в том, что оценка состоялась: прейскурант пополнился. Где-то в чужом учёте появилась строка про терминал целинского механика с борта «Ласка», и пусть в строке пока стоит скучная цифра, снятая с нашей легенды, строка существует. А цена, единожды названная, уходит в оборот, здесь это устроено так, я видел на рынке: вещь с цифрой уже на рынке, хочет она того или нет. Отменить публикацию нельзя. Птичья почта без редакции: опровержений не печатает, номеров не отзывает, архив у неё вечный, а тираж растёт сам.
Где-то на маршруте птичьей почты лежала теперь моя Мири с ценником. Я не знал адреса склада. Знал только, что склады оборачиваются, и оборачиваются в две стороны: к оценщикам, которые платят за цифру, и дальше, туда, где за такое не торгуются. Адрес второй стороны я знал с тех же обедов у жаровни, одним словом, и слово было Тортуга.
Здесь ничего не делается первыми руками. Заказчик не приходит сам: приходит представитель. Пакет не пишется под заказ: покупается готовый, с рынка, где его написали третьи люди для неизвестно кого. Оценка заказывается через прокладку, оплата идёт через прокладку, и даже вопрос «что у механика в рюкзаке» задаётся не голосом, а девятью минутами чужого кода, у которого нет автора, есть только цена. Вся окраина стояла на этом принципе, как борт на шпангоутах: любое действие разложено на столько рук, что ни на одной паре не остаётся отпечатков. Я раньше думал, что это про трусость. На тех неделях понял: это про технологию. Ответственность здесь не прячут, её конструктивно исключают, как исключают в хорошей схеме единую точку отказа. Спроектировано грамотно.
А ещё я понял, чем меня так царапнуло слово «купленный» в её докладе про почерк. Купленный почерк это почерк без человека. Всю жизнь я читал по железу руки: сварка рука, крепёж характер, разводка школа. Методика стояла на том, что за всякой работой кто-то есть. Третьи руки отменяли «кто-то». Работа была, человека за ней не было, вместо человека была транзакция. Железо, сделанное никем, я уже видел на этом борту, слой ноль, грубый. Теперь я увидел атаку, сделанную никем. Прогресс, сказал бы Дага. Я говорил иначе, но про себя.
В тетрадь это не пошло, тетрадь такое не берёт. Я пошёл работать.
Работа, к её чести, была. Ходка после стоянки выдалась длинной, с двумя перегонами и промежуточным узлом, груз шёл обычный по здешним меркам, то есть с документами, которые догонят, и борт жил своим устоявшимся расписанием. Я обнаружил, что расписание меня держит. Руки на обходе делали своё, и я впервые заметил, что запоминаю борт не глазами, а ладонями: температуру кожуха второго контура на четвёртом часу хода, дрожь настила у резервной ветки, запах масла из вспомогачей, который к концу вахты становился гуще. Тело вело обход раньше головы, и голове это было на руку. Вахта, обход, регламент, сон: четыре опоры, на которых