Допуск - Гизум Герко
— И что, брали с них?
— Кто брал, тот не рассказывает. — С удовольствием человека, добравшегося до любимой строки. — А кто рассказывает, тот не брал.
Дага, не поднимая головы от списка, попросил перенести жанр на после смены. Не из суеверия: у него сбивался счёт.
Мы встали борт к борту, и стыковка была самой обычной, штатной, с касанием мягче некоторых причальных, Керро умел. Вот эта обычность меня и резанула первой: так же мы вставали к перегрузочным платформам, к заправщику, к пирсам. Процедура не делала различия между живым и мёртвым. Процедуре было всё равно.
Лоран собрал нас у шлюза, и объяснение-ступень прозвучало там, по канону: одна фраза про порядок, одна про экономику, одна с шуткой, чтобы швы не были видны.
— Он списан. Реестр закрыт, владелец расторгся, страховая выплатила. Мёртвому железу всё равно, где служить. Лучше у нас, чем ржаветь: мы хотя бы ценим.
Сказано было обаятельно, с той его тёплой интонацией, от которой безупречная логика приходит быстрее вопроса. И я честно ждал привычного эффекта: сутки покоя, потом послевкусие. Эффекта не случилось. Впервые за три с лишним месяца формула Лорана не сработала на мне ни минуты. Я стоял у шлюза, слушал красивую фразу про мёртвое железо и слышал только одно: за переборкой стоит борт, у которого был экипаж, и где этот экипаж, в объяснении не было ни слова. Видимо, у моей веры в его формулы кончился ресурс, как у всякой детали. Или формулы были рассчитаны на заказы, а не на покойников. Про покойников у меня своя приёмка, старой школы, и она в тот день вышла на смену без приглашения.
Работа называлась просто: снять узлы по списку. Список был у Даги, хороший, грамотный список, кто-то со знанием дела прошёлся по серии этого борта и отметил всё, что имеет цену и снимается без варварства: преобразователи, блоки маневровой автоматики, два насоса высокого давления, навигационный вычислитель, банк запчастей маршевой группы. Я читал список и узнавал логику: так комплектуют ремонтный фонд. На «Дятле» я сам писал такие списки, и от этого узнавания начиналась главная неприятность тех суток.
Первым на мёртвый борт ушёл кабель, за ним воздушный рукав и гирлянды, и полчаса мы ждали в переходнике, пока прибор не согласится, что воздух внутри можно считать воздухом. Холод там стоял такой, что дыхание шло паром. Мы перешли на мёртвый борт втроём: я, Костыль, Дага со списком. Керро остался на «Ласке» держать сцепку, Лоран, по своему обыкновению, руководил из тепла.
Борт был исправен. Вот это, может, самое тяжёлое. Я готовился к развалине и не получил её. Системы стояли холодные, но целые, магистрали держали остаточное давление, на щитах не было ни одной сработавшей защиты. Борт не погиб. Борт остановили. Разница между «погиб» и «остановили» для механика такая же, как для врача, и я её увидел в первые же полчаса, и дальше видел непрерывно, в каждом отсеке.
Потому что отсеки были обжитые. В кубрике четыре койки, заправленные три: четвёртая смята, как встают по тревоге. В камбузе кружки на штатных местах, сушилка с посудой. На переборке у поста управления календарь, бумажный, самодельный, с вычеркнутыми днями: кто-то считал дни до чего-то, и вычеркивание обрывалось, не дойдя до последней отметки. Я в этот календарь не всматривался. Специально. Есть даты, которые нельзя обводить взглядом, потом не разобведёшь.
У бортов не бывает «не хватится», сформулировал я себе там, между кубриком и камбузом. Бывают люди, до которых не дошли руки закона. Полстроки, и я оставил её полстрокой, потому что вторая половина этой строки лежала где-то в реестрах, страховых актах и молчании диспетчерских, и добывать её у меня не было ни полномочий, ни храбрости.
А потом я встал к работе, и работа пошла.
Руки работали хорошо. В этом всё дело. Я снимал преобразователь, как положено снимать преобразователь, который ещё послужит: стравил остатки, промаркировал разъёмы, отсоединил в правильной последовательности, законсервировал контакты, уложил в транспортное положение. По-дятловски. Бережно. Сарма бы приняла эту работу без единого замечания, и от этой мысли меня повело так, что я на минуту остановился посреди чужого машинного. Школа работала. Школа не спрашивала, на кого. Всю жизнь я думал, что мастерство и совесть закреплены на одной раме, что хорошие руки сами знают, где им работать нельзя. Выяснилось: не знают. Руки исполняют. Мастерство обслуживает всё, как электричество: и лампу, и то, что под напряжением делать не положено. Совесть идёт отдельной поставкой, и монтаж её не автоматический.
На «Дятле» из двух мёртвых делали одного живого. Я эту фразу собрал в чужом машинном, стоя над снятым преобразователем, и договорил до конца: делали для владельца. Владелец приходил, расписывался, уводил борт, и в этом расписывании была вся разница. Здесь мы потрошили мёртвого, у которого владелец «не хватится», и работа была та же самая, тот же крепёж, те же разъёмы, та же бережность. Разница между ремеслом и мародёрством оказалась не в руках. Разница между ремеслом и мародёрством была накладная. Одна бумага, которой здесь нет. Вся моя цеховая этика, как выяснилось, висела на документе, а документы на этом краю мира ходят медленнее железа, мне это объясняли ещё на первой ходке.
Перед началом работ Дага на пороге машинного зачитал нам порядок: снимаем по списку, лишнего не берём, следов не оставляем. На слове «следов» я поднял голову. Мы стояли внутри чужого борта с инструментом, какие тут следы, о чём речь. Оказалось, о буквальном: работа должна выглядеть так, будто узлы отсутствовали всегда. Не вырвано, не спилено, а «конструктивно не предусмотрено»: крепёж вернуть на место, магистрали заглушить штатными заглушками, маркировку снять. Кто-то когда-нибудь, может быть, войдёт сюда с описью, и опись должна споткнуться не о грабёж, а о недоумение. Здесь умели не просто брать, здесь умели редактировать прошлое железа. У Костыля это называлось красиво: «чтобы борт не жаловался». Мёртвый борт, которому отредактировали комплектацию, жаловаться действительно не мог. У него теперь и слов таких не было: слова мы тоже увозили, вместе с вычислителем.
Экипаж работал буднично, и будничность эта была вторым слоем тяжести. Костыль шёл по списку весело и споро, как по рынку: у него к каждому узлу находилось слово, этот хороший, этот устал, этот «на любителя». Дага сверял, вешал бирки, вёл ведомость: приход есть приход. По сторонам не смотрел никто. Смотреть по сторонам здесь вообще привычка людей, которым есть что увидеть впервые, а они всё видели