Сестра. Четырнадцать веков пути - Алексей Зарницын

кипятком. По комнате поплыл густой, тёплый, чуть пряный запах — запах алтайского лета, собранного в крошечных сушёных листочках, запах, который я с детства считал лучшим лекарством от любой тревоги. Рядом, на блюдце, лежала булка из местной пекарни при Центре — сдобная, с хрустящей корочкой, испечённая ещё вчера вечером. Я разломил её пополам, намазал абрикосовым джемом, присланным матерью в последней посылке, и откусил, запивая горячим чаем. Простая, даже скупая еда — но именно в её вкусе и фактуре было что-то, что держало меня на земле крепче любой гравитации.

Покончив с завтраком, я сел за рабочий стол. Провёл ладонью над сенсором, и из недр консольной панели мягко выдвинулся плоский, гибкий прямоугольник размером с небольшую книгу. Журнальник — так мы называли это устройство между собой: лист многослойного графен-волокна толщиной в полимерную плёнку, способный сворачиваться в трубку и разворачиваться до формата А3, с дисплеем на органических светодиодах третьего поколения, дававшим матовую, чуть зернистую картинку, имитирующую бумагу. Внутри, в герметичной полости размером с ноготь, работал квантовый процессор на холодных атомах — вычислительная мощность, которая ещё полвека назад заняла бы целый этаж научного института, а теперь умещалась у меня на ладони, не требуя ни вентиляции, ни громоздкого охлаждения, лишь тонкой индукционной подпитки от самой столешницы.

Я развернул журнальник до удобного размера, коснулся сенсора включения, и по плёнке пробежала едва заметная волна — устройство просыпалось, готовое служить. Пара секунд — и передо мной развернулся интерфейс Сети.

Сеть. Когда-то, ещё в начале века, её называли Интернетом — пространством хаотичным, коммерческим, замусоренным рекламой и фальсификациями. Но за сто лет многое изменилось. После того как человечество перешагнуло через старые формы хозяйствования — те самые, что веками заставляли людей бороться друг с другом за ресурс, за место, за право быть услышанным, — и вышло наконец к иному укладу, где труд перестал быть товаром, а знание перестало быть привилегией, Сеть обрела новое дыхание. Она перестала быть рынком и стала, скорее, бескрайней библиотекой — не в том смысле, что кто-то сверху решал, что людям читать, а в том, что исчезновение частной собственности на информационные платформы убрало саму основу для манипуляции. Технической базой служила система геостационарных спутников-серверов, связанных квантово-запутанными каналами с наземными узлами; скорость — мгновенная, задержка — стремящаяся к нулю; цензура отсутствовала как явление, потому что исчез сам субъект, которому могло бы понадобиться заглушить чужой голос. Споры, конечно, случались — и жаркие, — но велись они не за прибыль, а за истину, которая, как известно, всегда конкретна и не терпит суеты.

Я коснулся иконки «Общая повестка» — сводного информационного канала, каждое утро собиравшего картину дня из сотен локальных источников. Не «новости» в старом, сенсационном смысле, а спокойный, обстоятельный обзор, напоминавший по тону прогноз погоды советских времён: без пафоса, без запугивания, с уважением к слушателю.

Над журнальником соткалась мягкая голограмма текста. Я пробежал глазами:

«Орбитальная группировка Союзгидромета завершила калибровку климатических моделей на предстоящий сезон. Ожидается тёплое лето на большей части Евразийского Союза, благоприятное для сельскохозяйственных работ».

«Лунный купол имени Королёва принял пятую смену молодых планетологов. Двенадцать человек из четырёх Союзов приступили к изучению образцов, доставленных с обратной стороны Луны».

«На Марсе завершён монтаж второй очереди атмосферных процессоров. По расчётам инженеров Федерации Социалистических Республик Америки, к 2140 году давление у поверхности достигнет уровня, пригодного для начала открытого земледелия в экваториальной зоне».

«Алтай, плато Укок. В Центре Горизонт продолжаются подготовительные мероприятия в рамках проекта межзвёздной экспедиции. Подробности — по внутреннему каналу».

Я чуть улыбнулся последней строке. «По внутреннему каналу» — это означало, что остальной мир знал о нас ровно столько, сколько полагалось знать до официального старта. Никакой шумихи, никакой истерики. Люди занимались своими делами: растили хлеб, строили купола, учили детей, восстанавливали популяции животных, спорили о названиях яблонь для марсианских садов. А где-то на Алтае горстка людей готовилась шагнуть за горизонт. И это было правильно. Это и был тот самый мир, ради которого стоило лететь к звёздам — не плакат и не лозунг, а спокойная, уверенная повседневность, в которой великое совершается без помпы, потому что стало естественным продолжением человеческой природы.

Я свернул повестку и перевёл взгляд в окно. Над плато уже разгорался день — ясный, холодный, с той особой резкостью света, какая бывает только в высокогорье, где воздух настолько прозрачен, что тени кажутся вырезанными из тёмной бумаги. Через полчаса нужно было выходить в медицинский отсек.

Я поднялся, одёрнул свитер и допил остывший чай. Утро начиналось. Обычное утро последних дней на Земле.

Медосмотр. А затем — знакомство с теми, кто полетит со мной к звёздам.

Я вышел в коридор ровно в тот момент, когда в левом верхнем углу поля зрения импланты высветили: «06:50». Без десяти семь — время, которым я дорожил, но которое, как всегда перед медосмотрами, утекало чуть быстрее, чем хотелось, словно сама действительность, предчувствуя неприятные процедуры, ускоряла свой бег.

Коридор жилого сектора уже оживал. Где-то впереди мягко гудела система климат-контроля, нагоняя в переходы тёплый, чуть ионизированный воздух, отдававший слабой горной свежестью. Световые панели под потолком переключились в дневной режим — спектр стал холоднее, бодрее, подражая утреннему солнцу над плато. Навстречу прошла молодая лаборантка из отдела астробиологии, кивнула с рассеянной улыбкой человека, который, вероятно, ещё не до конца проснулся, и скрылась за поворотом, оставив после себя лёгкий шлейф цветочного аромата. Я поправил ворот свитера и зашагал к лифтам.

И тут из-за поворота, у стеклянной перегородки, отделявшей жилой сектор от переходной галереи, показался Тигран.

Тигран Аветисян — наш ведущий астробиолог и по совместительству главный специалист по замкнутым экосистемам. Ему было тридцать два, но выглядел он настолько свежо и молодо, что младшие коллеги порой принимали его за стажёра — ровно до того момента, пока он не открывал рот и не начинал говорить о метаболизме цианобактерий на скалистых экзопланетах с такой глубиной, что даже Пётр Ильич, сам способный прочесть лекцию о кварцитах где-нибудь на марсианском плато, уважительно замолкал и только покачивал головой, словно прикидывая, сколько ещё неизведанного таится в этом смуглом, вечно улыбающемся человеке.

Внешность Тиграна была из тех, что запоминаются сразу и надолго — не броскостью, а какой-то внутренней соразмерностью, словно природа, создавая его, особенно тщательно выверяла пропорции. Среднего роста, стройный, но не худой — скорее, ладно скроенный, с той естественной пружинистостью, какая бывает у людей, выросших в горных селениях, где тело с детства привыкает