Сестра. Четырнадцать веков пути - Алексей Зарницын

к перепадам высот и долгим пешим переходам по каменистым тропам. Кожа — смуглая, тёплого золотисто-оливкового оттенка, будто он всегда, даже в самую хмурую погоду, носил в себе немного солнца. Черты лица — крупные, выразительные: высокий лоб, пересечённый едва заметной вертикальной морщинкой — следом напряжённой мысли; густые чёрные брови вразлёт, придававшие лицу оттенок постоянной, но доброжелательной удивлённости; нос с мягкой горбинкой и широковатыми, но благородными крыльями, какие часто встречаются на старинных фресках. Губы — полные, чуть припухлые, словно он только что отпил горячего гранатового сока и ещё не успел остыть от его терпкой сладости. И глаза — глубокие, тёмно-карие, почти чёрные при искусственном свете, но стоило ему оживиться в разговоре, как в их глубине просыпались янтарные искры, и весь он делался похожим на человека, который знает нечто такое, чего не найти ни в одном учебнике. Что-то в его облике и впрямь напоминало кадр из старого фильма «Кин-дза-дза» — только не карикатурного инопланетянина, а, скажем, статного, красивого актёра, который играл бы в той картине роль мудрого странника, забредшего на огонёк из какой-то древней притчи. Я не раз ловил себя на мысли, что Тигран мог бы с одинаковым успехом стоять у лабораторного стола, сидеть в тени абрикосового дерева с томиком стихов или вести за собой людей через пустыню — и везде он был бы на своём месте.

Одевался он сегодня просто: мягкие брюки песочного цвета, поверх — светлая рубашка с расстёгнутым воротом и лёгкий жилет из материала, напоминавшего войлок, но более тонкого и эластичного, облегавшего плечи с той непринуждённой точностью, какая свойственна вещам, созданным не для украшения, а для удобства. На запястье — такой же, как у меня, био-силиконовый браслет коммуникатора, чуть сдвинутый к тыльной стороне ладони, чтобы не мешал при работе. В руке — неизменный стаканчик с травяным настоем, который он потягивал на ходу, и парок над краем стаканчика вился тонкой, почти невидимой струйкой.

— Андрей Леонидович! — окликнул он меня издалека, и в голосе его, мягком и певучем, прорезалась та особая тёплая интонация, которую я про себя называл «ереванским бархатом». — Доброе утро, дорогой. Я уж думал, вы раньше меня в медотсек сбежите.

— Доброе, Тигран Арменович, — я замедлил шаг, и мы пошли рядом. — Не сбегу. У меня, как всегда, без десяти.

— Без десяти — это хорошо. Это значит, успеем поговорить, пока Миронова не начала свои страшные иголки в нас втыкать, — он улыбнулся широко, открыто, и в уголках его глаз собрались лёгкие, почти незаметные морщинки, придававшие его молодому лицу неожиданную глубину.

Говорил Тигран с мягким армянским акцентом — тем особым, певучим выговором, который не заглушал слова, а, напротив, обволакивал их теплотой, заставляя даже технические термины звучать уютно, почти по-домашнему. Гласные он чуть растягивал, согласные смягчал, и в этой его манере слышалось что-то от древних напевов, от долгих застолий, от горного эха. Но когда он волновался — а волновался он чаще, чем хотел показать, потому что за всей его внешней лёгкостью скрывался ум острый и беспокойный, — в речи проскальзывали целые фразы на родном языке, и тогда его тёмные глаза загорались ещё ярче, а руки начинали чертить в воздухе невидимые схемы, будто он пытался вылепить мысль прямо перед собой.

Впрочем, проблем с пониманием не возникало ни у кого. В левой височной области у каждого члена экспедиции, прошедшего предполётную подготовку, размещался миниатюрный, с рисовое зерно величиной, нейро-лингвистический имплант «Лингва-М» — полностью автономное устройство, не зависевшее от оптической системы «Сокол» и работавшее по собственному каналу. Разработка Института Нейроинформатики в Дубне, которую в своё время курировал лично Совет по межсоюзным коммуникациям. Имплант не переводил речь в привычном смысле — не нашёптывал в ухо сухой подстрочник, не накладывал субтитры на сетчатку. Вместо этого он создавал то, что инженеры-разработчики называли «семантическим полем»: в реальном времени анализировал акустический поток, сопоставлял его с контекстом, интонацией, мимикой говорящего и через микроэлектроды, подведённые к зоне Вернике, подавал в мозг уже очищенный смысл — на том языке, который был для слушателя родным. При этом ты продолжал слышать настоящий голос человека — его акцент, его тембр, его дыхание, — просто значение проступало сквозь звучание, как изображение проступает сквозь воду: ясно, естественно, без малейшей задержки. Технологию эту опробовали ещё в многоязыких экипажах Союза и отладили до совершенства; теперь же любой гражданин четырёх Союзов — от Евразии до Океании — мог говорить на родном языке и быть понятым каждым, и это не стирало различий между культурами, а, напротив, позволяло каждой из них звучать полным голосом, потому что когда тебе не нужно переходить на чужой язык, твоя собственная речь становится богаче и искреннее.

— Вчера до полуночи сидел над пробой спор, — продолжал Тигран, отпивая из стаканчика. — Ту самую, что с десятого полигона, с сине-зелёными. Она, понимаешь, в условиях повышенной радиации ведёт себя странно. Не погибает, а как бы сказать затаивается. Как будто в анабиоз уходит. Վունց էն կատարյալ անաբիոզ — он осёкся и дёрнул бровью, заметив, должно быть, мелькнувшую на моём лице тень улыбки, и тут же, по старой, ещё с интернациональных студенческих групп усвоенной привычке, извинился: — Ой, прости, Андрей Леонидович. Это я по-своему: «совершенный анабиоз», полный, понимаешь. Почти как у нас будет в гибернации. Только без камер.

Он всегда так: стоило ему увлечься и соскользнуть в армянский, как он тут же спохватывался, хотя прекрасно знал, что имплант всё передаст, — но привычка, видно, сидела глубже технологии, и эта милая, чуть старомодная вежливость говорила о нём больше, чем иная развёрнутая характеристика.

— Ты хочешь сказать, что мы с тобой — как сине-зелёные споры с десятого полигона? — я не удержался от улыбки.

— Хочу сказать, что мы с тобой — это мы с тобой. А сине-зелёные споры — это сине-зелёные споры, — он рассмеялся, и смех его, лёгкий и заразительный, эхом прокатился по коридору. — Но сходство есть, да. И если я пойму механизм их устойчивости, мы сможем улучшить протокол гибернации. Представляешь: просыпаешься после восьми лет — и чувствуешь себя не как размороженный кусок мяса, а — он снова, на этот раз уже без смущения, перешёл на родной: — ինչպես նոր ծնված, честное слово!

Я усмехнулся. Имплант послушно передал смысл: «как заново рождённый».

— С таким оптимизмом, Тигран, тебе бы не споры изучать, а стихи писать.

— А я