Допуск - Гизум Герко
«Уточнение по шагу первому, — сказала Мири. — Характеристики: три. Достоверность высокая, проверяемость низкая. Гильдейский разряд: действителен, подтверждение практики непрерывное. Оценка: примут. Вероятность не считаю. Ты не любишь вероятности в планах».
— Не люблю, — согласился я. — В плане должно быть либо посчитано, либо честно написано «не знаю». Вероятность, это «не знаю», переодетое в цифру.
«Записала. Формулировка твоя, графа моя».
Шаг второй: маршрут. Целина. Три года. Не потому, что три красивое число. Так считается: год на то, чтобы встать на место и осмотреться, год на то, чтобы найти, год на то, чтобы поднять найденное. Резервов в плане не было, и я это видел, и Мири это видела, и мы оба промолчали, потому что резерв в таком плане один: руки. Руки в смету не вносят. Они и есть смета.
Шаг третий: кладбище кораблей. Списанные корпуса, которых на Целине больше, чем целых, потому что Целина такое место: техника приезжает туда умирать, а хоронить её там некому и незачем. Корыто в ходовом состоянии стоит две-три тысячи. Я видел прейскуранты. Я не стал уточнять вслух, где видел: сводка цен на корпуса пришла мне однажды без комментария, ночью, отдельной строкой, и я тогда сделал вид, что не понял, зачем она мне, а она сделала вид, что просто ведёт учёт. У нас в паре, оказывается, месяцами лежало по заготовке на эту ночь. У обоих. Хороший признак для плана: его начали исполнять раньше, чем составили.
Шаг четвёртый: находка. Тут цифр не было и быть не могло. Тут была единственная строка плана, которая держалась не на счёте, а на ремесле: я умею слышать машины. Среди тысячи мёртвых корпусов есть один, который не мёртв, а остановлен, и я его услышу. Это не вера. Это квалификация. Вера начиналась строкой ниже, и её я вслух не читал.
Шаг пятый: корабль.
— Проверь на дыры, — сказал я, когда пятый шаг встал в строй. — Как чужой.
«Проверяю как чужой. Дыра первая: шаг четвёртый не имеет критерия завершения. „Услышу“ не измеряется. Дыра вторая: срок три года не имеет обоснования, кроме удобства деления. Дыра третья: план не предусматривает, что делать, если корабль найдётся раньше денег».
— По первой: критерий есть, он во мне, предъявить не могу. По второй: признаю. Три года, это не расчёт, это обещание, которое я в состоянии сдержать. Расчёт начнётся на месте. По третьей…
Я подумал. Третья дыра была лучшей новостью за ночь: она означала, что даже беспристрастная проверка допускает, что корабль может найтись раньше денег.
— По третьей: если корабль найдётся раньше денег, деньги найдутся быстрее. У задачи с готовым ответом решение всегда короче.
«Возражений нет. Дыры первую и третью перевожу в допущения. Вторую оставляю дырой. В каждом честном плане должна быть одна честная дыра. Иначе план подозрителен».
Я не понял, была ли это шутка, и решил не выяснять. С некоторых пор у нас в паре завёлся жанр фраз, которые работают одинаково в обе стороны, и вскрывать их значило портить.
— Всё, — сказал я. — Пять шагов.
«Зафиксировано. Пять шагов, тридцать шесть месяцев, две отправные суммы. Замечание: план не содержит статьи на непредвиденное».
— Содержит. Просто она не в цифрах.
«Понимаю. Статью „руки“ учитываю за балансом. Расчёт закончен».
Пока мы считали, я достал из ящика жестянку. Не за деньгами. Просто в какой-то момент понял, что план такого размера неправильно считать над пустым столом, и поставил её между нами, между мной и питбоем, как ставят на стол то, о чём идёт речь. Банка из-под смазки, мытая дважды, с надписью, которая полгода работала в темноте, лицом к переборке. Теперь надпись смотрела в каюту. «НА КОРАБЛЬ». Внутри лежали первые сотни, и банка уже научилась весить: не деньгами, деньги в ней пока были смешные против прейскуранта, а назначением.
У меня в жизни это была первая жестянка, у которой есть не только графа. Есть план. Графа всего лишь направление расхода. План уже маршрут. Разница такая же, как между «куда-нибудь подальше» и «Целина, три года, кладбище, находка, корабль». Первую жестянку в нашей семье заводили от беды. Вторую от другой беды. Третья стояла на столе между мной и Мири как первый предмет новой описи, и я смотрел на неё с чувством, для которого в тетради не было формулы, и не искал формулу, потому что некоторые вещи от оформления дешевеют.
Ночь пошла на вторую половину. Борт под нами переступил с контура на контур, в корме привычно куснула тишину прикушенная нота, и я послушал её в последний раз почти с нежностью: не к тому, что за переборкой, а к самому ремеслу слышать. Борт спал. Мы считали. Обычное распределение труда, только предмет впервые наш.
«Дополнение, — сказала Мири, когда я уже думал, что сводка закрыта. — К записи о формуле связи. Первое слагаемое внесено со знаком плюс. Комментарий: впервые за время наблюдений слагаемое предоставлено добровольно, до запроса. Метод фиксирую как перспективный».
— Не привыкай, — сказал я. — У меня таких слагаемых было одно. Я его копил три корабля.
«Учтено. Периодичность: одно на три корабля. Следующее ожидаю не раньше своего борта. Готова ждать. Ожидание входит в формулу».
Это была шутка, и за номером в коллекцию я не полез. Некоторые коллекции пополняются только без свидетелей.
Тетрадь я в ту ночь тоже доставал. Рука дошла до пенала, вынула, раскрыла на чистом развороте, и я просидел над ним минуты две, прежде чем понял, что писать не буду. План не был дефектом. У тетради был профиль: она принимала неисправности, происхождение и цену, и ни разу не принимала намерений. Заводить для плана отдельную страницу значило обидеть обе стороны: тетрадь чужим жанром, план чужим переплётом. К тому же план уже был записан, и лучше, чем я записал бы от руки: он лежал у Мири, пятью шагами, с допущениями и одной честной дырой, и у этой записи имелось свойство, которого нет у бумаги. Эта запись умела считать себя сама. Я убрал тетрадь обратно и отметил про себя, что впервые закрыл её без чувства долга. Мы были в расчёте: она хранила мои дефекты, я не грузил её своим будущим.
Перед тем как убрать жестянку, я сделал ещё одно, чего не планировал.
Вспомнил про письмо.
Не про письма кубрику, те были писаны и посланы,