Голод - Алексей Юрьевич Елисеев

Потом я говорил себе это снова.

И снова.

И снова.

Пока конец света не превратил мою временность в приговор.

Потом я бросил тренировки и начал превращаться в тень. Бессмысленную версию себя, живущую без цели существования. Выполнял базовые вещи. Ел, пил, ходил в туалет. На этом и держался.

Я убрал телефон. Воспоминания вредили, если они не давали решения. Решение крутилось вокруг трёх вещей. Ресурс, безопасность, выход.

Мой ресурс заканчивался. Консервы. Вода. Всё имело предел. Я вёл учёт с маниакальной точностью. Отмечал каждую ложку, каждый глоток, каждую таблетку, каждую спичку. Арифметика оставалась упрямой. Запасы таяли, и вместе с ними таяло время, когда я мог позволить себе роскошь сидеть дома.

Безопасность пока держалась. Закленные газетами на скотч окна. Тишина. Осторожность. Иллюзия крепости. Я знал цену этой иллюзии. Но это была пауза, передышка. Я слышал, как заражённые скребутся внизу. Я чувствовал перемену в их поведении. Их число росло, а настойчивость всё возрастала, становилась злее. Каждый раз ловил себя на том, что вслушиваюсь в каждый скрип, будто хочу заранее узнать момент, когда моя крепость сдастся.

Выхода не было. Ни настоящего, ни придуманного. Карта района лежала в голове, как схема смертельной игры вроде «Королевской Битвы». Маршруты, построенные мной на столе, рассыпались при первой проверке. Куда бежать? Чем драться? С кем говорить? Мир за дверью стал лабиринтом, где каждый поворот ведёт к угрозе, а дверь часто ведёт в тупик.

Я сел на стул и прикрыл глаза. Сердце стучало тяжело. Слушать дом и улицу изрядно надоело, но больше всего достало слушать свои мысли. Внутри поднялся вопрос, что дальше. Тихо сидеть и ждать, пока банки закончатся? Не лучше ли выйти туда, где по битому стеклу ходят те, кто когда-то был людьми? Так меньше мучаться. Голодная смерть — такая себе перспектива.

Оставаться взаперти и дальше, значило медленно угасать. Выходить значило поставить жизнь на один рывок. Меня пугало и то, и другое. Я признал это честно. Что поделать... Героем я не был. Мне хотелось прожить ещё один лишний день.

Из-за шкафа раздалось тихое шуршание. Мышь снова вышла на охоту. Я замер. Раньше звук раздражал бы, теперь он казался почти дружелюбным. Живое существо в квартире искало еду и боялось. Прямо как я.

Поднялся и тихо подошёл к ловушке. Приманка лежала на месте. Крошки пахли сухим хлебом и старым маслом. Кастрюля стояла под нужным углом, край завис над крышкой, упор держался на тонком равновесии. Я присел рядом, чтобы быть ниже уровня окна. Ладонь легла на край кастрюли. Пальцы напряглись, стали жёсткими. Дыхание я делал коротким и тихим. Шуметь здесь, значило звать смерть.

Время растянулось. Я слышал с улицы хруст и скрежет стекла. Слышал, как в подъезде кто-то бьётся о стену и снова начинает шоркать. Даже живот мой урчал тихо и зло, напоминая, что внутренние монологи еды не заменяют.

Ладонь на кастрюле начала потеть, и я стёр влагу о штаны, почти не двигая локтем. Мне хотелось почесать шею, поправить затёкшую ногу, вздохнуть глубже, только любое лишнее движение могло спугнуть добычу. Я смотрел в одну точку, считал вдохи, будто счёт удержит руку от дрожи. Голод делал меня раздражительным, и раздражение приходилось убирать внутрь, иначе оно вырвется звуком.

Мышь показалась снова. Сначала нос. Потом голова. Потом весь серый комок, быстрый и осторожный. Она остановилась у крошек, понюхала воздух, повернула голову в мою сторону, будто слушала меня. Я держал ладонь на кастрюле и заставлял руку оставаться каменной.

Она сделала шаг, потом ещё. Взяла крошку. Подняла морду. Застыла. Я сидел на полу и держал дыхание короткими порциями. Сердце било в груди, и я ловил этот стук, как звук, который может сорваться наружу.

Мышь сунулась дальше. Ещё одна крошка. Ещё. Хвост дрожал тонкой ниткой, и я видел это отчётливо. Живые дрожат, когда боятся.

Кастрюля качнулась на миллиметр, когда мышь вошла под край. Я почувствовал этот миллиметр через ладонь, будто по нерву прошёл ток. Сердце толкнуло рёбра, и ладонь сама нашла правильное давление.

Я выдержал полсекунды. Потом прижал.

Металл ударил о пол глухо. Звук вышел громче, чем я планировал. Я застыл и слушал, как откликнется дом. Тишина удержалась, будто стены приняли этот удар внутрь и оставили его там.

Под кастрюлей заскреблось быстро, панически. Мышь билась и искала выход. Кастрюля дрожала под ладонью, и эта дрожь передавалась мне, словно мы оказались связаны одной верёвкой.

Я держал добычу и понял, что у меня трясутся руки. Голод шёл по мышцам, усталость держала суставы в скобах, и весь мир сжался до кастрюли и крошек на полу.

Я наклонился ближе и услышал тонкое царапанье, короткие рывки, сбитое дыхание. Это было слишком похоже на меня. Я поймал её, и хватило одного движения, чтобы закончить историю, но внутри оставалась какая-то ступень, на которую я ещё вставал.

— Ладно, беги отсюда, — прошептал я. — Я тебя ещё поймаю.

Я поднял кастрюлю медленно, чтобы металл не ударил второй раз. Мышь рванула наружу и вжалась в стену, как тень, которую сдуло ветром. Она пролетела вдоль плинтуса, нырнула под тумбу и исчезла в щели.

Я остался на полу и смотрел туда, куда она ушла. Думал о том, что я пока держусь за слово «человек» так же, как держусь за кастрюлю. Думал о том, что она стала мне чем-то вроде живой точки в квартире, где всё остальное давно перестало разговаривать.

Она высунулась на мгновение из-за угла тумбы. Маленькая морда, две бусины глаз. Она застыла, будто проверяла, остаётся ли путь свободным. Я заметил этот взгляд и удержал его.

— "Спасибо" не надо, — сказал я тихо. — Просто живи.

Мышь исчезла окончательно.

Я сидел на полу и уже думал о следующем шаге. Чем накрыть её в следующий раз, чтобы звук ушёл в ладонь. Где держать крошки, чтобы она пришла туда, куда надо. Как сохранить остатки тушёнки на завтра, чтобы не вставать утром с тем же огнём в пустом брюхе.

Думать снова стало полезно.

Значит, проживу ещё день.

Я опустился на стул так, будто каждое движение выедало остаток сил, и уставился на входную дверь. Полотно