Новый мир: начало - Тамара Преображенская
«Сначала нужно убедиться, что рабочий поселок за железной дорогой действительно потерян», — решила Дарьяна, когда небо за окном начало едва заметно сереть, разбавляя черноту ночи первым робким светом.
Утром на кухне, при тусклом свете зажженной свечи, она объявила о своем решении. Наталья, всё еще бледная, но уже уверенно сидевшая на кровати, попыталась слабо запротестовать, хватая Дарьяну за рукав куртки.
— Даша, это безумие, — тихо, со слезами в голосе умоляла она. — Ты не понимаешь, что там может происходить. Люди в панике превращаются в зверей. Если там началось то, о чем я думаю… тебя просто убьют. Останься, давай переждем еще день и уйдем в «Кедр».
— Наталья, поймите, — Дарьяна мягко, но настойчиво высвободила руку и заглянула женщине в глаза. — Вы едва держитесь на ногах. Двенадцать километров по открытой заснеженной трассе мы сегодня просто не пройдем. Мы замерзнем в первом же кювете. Мне нужно проверить поселок. Это близко, всего три километра через пути. Если там тихо, мы переберемся туда, протопим печь в любом пустом доме, вы погреетесь пару дней, окрепнете, и тогда двинемся дальше. Леха остается с вами.
— Даш, ну пожалуйста, возьми меня с собой! — Леха подскочил со стула, отчаянно застегивая свой пуховик. В его глазах подростковый страх боролся с желанием казаться мужественным. — Я не могу тут просто сидеть и ждать! Я помогу, если что. Я… я драться умею!
— Нет, Леш, — отрезала Дарьяна, натягивая плотную вязаную шапку по самые брови. — Твоя задача — беречь маму. Закройте дверь на все замки. Никому не открывайте, даже если будут кричать, что просят о помощи. Фонари в окна не светите. Если я не вернусь к вечеру… тогда забирай маму и уходите в сторону тракта сами. Понял?
Леха сглотнул тяжелый ком, его челюсть упрямо дернулась, но он послушно опустил голову:
— Понял. Возвращайся только, ладно?
Дарьяна ничего не ответила. Она лишь проверила, как сидит в кармане тяжелый охотничий нож — дедов подарок из тайги, — глубоко вздохнула, вбирая в себя напоследок слабое тепло кухни, и шагнула за порог.
Город встретил её колючей белой крупой. Снег уже не таял, а ложился тонким, хрустящим слоем на остывший асфальт, бережно — почти брезгливо — укрывая серые пятна замерзших луж, и под ногами всё отзывалось сухим, стеклянным похрустыванием. Дарьяна шла дворами, почти вжимаясь в стены домов, словно искала у них защиты. Внутри неё росло странное, вибрирующее беспокойство. То самое глухое напряжение в мышцах, которое появилось у неё после комы, сегодня превратилось в отчётливую, почти осязаемую физическую тревогу. Кожу покалывало мелким игольчатым зудом, словно воздух вокруг был наэлектризован, натянут до звона — как перед сильнейшей грозой в тайге, когда небо темнеет и всё живое замирает в ожидании первого раската.
Она перебралась через замершие железнодорожные пути, лавируя между ржавыми колёсами огромного товарного состава, и скользнула в первый же переулок рабочего поселка. Здесь, среди одноэтажных деревянных домиков с резными палисадниками, пахло совсем иначе, чем в мёртвых кварталах высоток. К запаху сырости примешивался густой, жирный дым — кто-то уже вовсю топил печи, и этот запах живого тепла казался почти неуместным, почти кощунственным на фоне того, что творилось вокруг.
Дарьяна пригнулась, пробираясь вдоль высокого, покосившегося деревянного забора. Вдруг из глубины улицы раздался резкий, надрывный женский крик, перешедший в глухой, безутешный плач, а следом — звон разбитого стекла и тяжёлые, глухие удары.
— Пошёл вон! Пошли вон, ироды! Это мой дом! У меня тут дети! — надрывался из-за забора чей-то хриплый, срывающийся мужской голос.
— Да мне плевать на твоих детей, старик! Жить все хотят! Слышишь, открывай, хуже будет, сука! — ответил ему другой голос — молодой, наглый и сочащийся слепой, животной яростью.
Дарьяна замерла, вжавшись в щель между забором и раскидистым кустом облепихи, колючие ветки которой больно царапали лицо. Осторожно выглянув, она почувствовала, как внутри всё заледенело. У ворот добротного кирпичного дома шла настоящая бойня. Двое мужчин в грязных спортивных куртках ломали ломами деревянную калитку. Из окна второго этажа хозяин дома, пожилой мужчина в растянутом свитере, отчаянно швырял в них поленья и тяжёлые глиняные горшки с замерзшей землёй.
Вдруг один из нападавших, высокий парень в чёрной надвинутой шапке, дико, по-звериному заорал. Он отбросил лом в сторону, шагнул к массивной чугунной створке ворот, которая весила никак не меньше центнера, ухватился за неё голыми руками и с диким рыком… просто вырвал её вместе с петлями из бетонного столба, отшвырнув в сторону так, словно она была сделана из фанеры.
Дарьяна в ужасе зажала рот ладонями, сдерживая рвущийся наружу крик. Сердце колотилось в груди как сумасшедшее, отдаваясь в висках. «Один из тех, кто изменился… Про кого говорили по телевизору», — пронеслось в голове. Вирус действительно превращал некоторых выживших в безжалостных чудовищ, наделяя их противоестественной, страшной силой. Парень с лёгкостью выбил входную дверь дома, и изнутри раздались новые, полные ужаса крики и глухие удары.
Из глубины соседних улиц тоже доносился шум: где-то яростно выли собаки, кричали люди, а затем отчётливо, раскатисто бахнул выстрел из охотничьего ружья. Наталья была абсолютно права. Поселок превратился в зверинец, в кровавую грызню за тепло и дрова. Обычным людям, пытающимся сохранить остатки человечности, здесь ловить было нечего — их бы просто растоптали, не заметив.
Паника, острая и горячая, подхватила Дарьяну, понесла, как щепку в половодье. Она развернулась и со всех ног бросилась бежать обратно, к железной дороге. Ноги скользили по свежему снегу, дыхание обжигало горло. Нужно было немедленно возвращаться к Лёхе и Наталье, хватать вещи и бежать из этого проклятого города как можно дальше.
Она почти добежала до насыпи, когда взгляд её вдруг зацепился за небольшое, отдельно стоящее здание на самой окраине поселка. Над дверью сиротливо болталась вывеска: «Зоотовары. Продукты». Окна были целы, но тяжелая пластиковая дверь оказалась наглухо заблокирована изнутри — сквозь мутное стекло виднелся перевернутый массивный стеллаж, будто кто-то в спешке воздвиг из него баррикаду.
Дарьяна уже пробегала мимо, когда её чуткий слух — ставший после болезни пугающе острым — поймал едва уловимый звук. Она остановилась так резко, что чуть не упала на скользком асфальте. Из-за закрытой двери магазина доносился тихий, прерывистый, жалобный плач. Так плачут маленькие дети, у которых больше не осталось сил кричать от ужаса и голода. А следом — еле слышное, тонкое, дрожащее поскуливание.
Разум Дарьяны буквально вопил: «Беги мимо! Тебя ждут! Там, в поселке, стреляют, эти психи скоро будут здесь!». Но ноги, словно повинуясь чужой воле, сами повернули к разбитому