медленно вышла Наталья. На её плечах по-прежнему была наброшена старая пуховая шаль, а лицо казалось серым от слабости. Увидев двух крошечных, испачканных в дорожной грязи и пыли детей, которые испуганно прижались к ногам Дарьяны, женщина всплеснула руками, и в её глазах мелькнули слезы. Господи Иисусе… Дашенька, это же дети! Где ты их нашла? Малыши вы мои, ну-ка проходите в комнату, замерзли как цуцики! — материнский инстинкт Натальи сработал мгновенно, подчистую выметая остатки её собственного недомогания. Она тут же опустилась на колени прямо на пол прихожей, помогая Егорке стянуть окоченевшими пальцами мокрые шнурки ботинок. — Раздевайтесь, маленькие мои. Даша, да у них же куртки совсем легкие, осенние! В этот самый момент за пазухой у притихшей Ани раздалось громкое, заливистое и отчетливое «Тяв!». Куртка девочки судорожно зашевелилась, пуговицы натянулись, и на свет божий, отчаянно барахтаясь, выбрались два пушистых толстолапых щенка. Они смешно встряхнулись, завертели куцыми хвостами-кисточками и тут же, растопырив лапы, принялись с детским любопытством обнюхивать коврик у двери. — Собаки? — Леха ошарашенно почесал затылок, переводя взгляд с пушистых комочков на Дарьяну. — Даш, подожди… Мы же уходить собирались. У нас еды впритык, наперечет каждая банка, а тут… Еще двое детей и две собаки? Как мы их прокормим? Как мы с ними двенадцать километров идти-то собрались? — Леха, замолчи, — Дарьяна резко сняла шапку и устало потерла ладонью лоб. Её голос прозвучал так глухо, жестко и невероятно серьезно, что парень тут же прикусил язык. — Просто помолчи и принеси из ванной теплой воды, если она там еще осталась в ведрах. Нужно умыть детей. Наталья, на кухне в моем рюкзаке есть шоколадные батончики и сухое печенье. Дайте им. Они три дня сидели запертыми в темном зоомагазине на окраине. Их мать ушла за лекарствами и не вернулась. Отец умер первым. Они там одни были. Понимаешь ты это? Леха мгновенно побледнел, его кадык судорожно дернулся. Он посмотрел на маленького Егорку, который шмыгал носом и испуганно переводил взгляд с одного взрослого на другого, и молча кивнул, бросившись выполнять поручение. Наталья прикрыла рот ладонью, сдерживая глухой, подступивший к горлу всхлип, и тут же ласково обняла Аню за худые плечи, уводя детей в глубь квартиры. — Пойдемте, мои хорошие, пойдемте. Сейчас мы и водички найдем, и переоденемся во всё сухое… — тихо приговаривала она, утирая слезы краем шали. Дарьяна осталась в прихожей одна. Она тяжело прислонилась спиной к закрытой входной двери и прикрыла глаза. Её до сих пор крупно, неуправляемо трясло. И вовсе не от уличного холода, а от страшного, пугающего воспоминания, которое набатом стучало в висках. Она до сих пор видела перед глазами, как легко, словно невесомую картонную ширму, её собственные ладони вынесли прочную пластиковую дверь магазина вместе с массивным внутренним замком и заблокировавшим её железным стеллажом. Она ведь даже напряжения в мышцах не почувствовала — просто толкнула, и металл лопнул. Леха вернулся из ванной с небольшим ковшиком воды и чистым полотенцем. Заметив состояние девушки, он осторожно поставил ковш на тумбочку и подошел ближе, заглядывая ей в лицо. Вся его подростковая бравада и желание казаться взрослым защитником куда-то испарились. — Даш… Ты какая-то бледная. Очень бледная. Что там было, в этом рабочем поселке? Расскажи мне. Пожалуйста. Нам ведь… нам ведь правда нужно бежать, да? Дарьяна открыла глаза и прямо посмотрела на него. В её взгляде сквозила такая древняя, таежная серьезность, что Леха невольно отступил на полшага. — В поселке ад, Леш. Твоя мама была права на все сто процентов, и хорошо, что мы туда не сунулись вместе. Там люди ломами и топорами крушат чужие дома, отбирают остатки дров, выкидывают хозяев на мороз. Стреляют вовсю. Но самое страшное не это… Я видела парня. Самого обычного с виду парня, лет двадцати, в грязной куртке. Он голыми руками ухватился за массивные чугунные ворота и вырвал их с петлями из бетонного столба. Просто взял и отшвырнул в сугроб, словно жестянку от газировки. Вирус действительно изменил тех, кто выжил. И те, кто стал сильным… они сейчас теряют человеческий облик от безнаказанности и страха. Обычным людям там делать нечего. Нас бы там либо пристрелили в первый же час, либо сделали рабами. Леха судорожно сглотнул, его пальцы намертво впились в деревянную ручку скалки, которую он так и не выпустил. — Значит… едем на дачу? В этот «Кедр»? К маминой сестре? Пешком, Леха. Только пешком, — твердо поправила его Дарьяна, отстраняясь от двери. — Завтра на самом рассвете, как только станет хоть что-то видно. И теперь нас пятеро. Пятеро людей и две собаки. Обуза тяжелая, но бросить я их не могла. Бабушка всегда говорила — земля оставляет тех, кто человеку человеком остаться помогает. Идем в комнату, нужно обустраивать детей. Они прошли в зал. Аня и Егорка уже сидели на широком диване, укутанные в огромное шерстяное одеяло Натальи по самые подбородки. Они жадно, в четыре руки, разламывая пальцами, уплетали галетное печенье, запивая его теплой водой со старым смородиновым вареньем, которую Наталья согрела на остатках сухого горючего. Маленькие щенки, наевшись каких-то остатков супа, уже мирно свернулись плотными клубками у ног детей, сытые, согревшиеся и смешно посапывающие во сне. В комнате пахло детскими слезами, сухим печеньем, застарелым холодом и почему-то… робкой, едва уловимой надеждой. Прежний, понятный и безопасный городской мир рухнул и был стерт окончательно, но здесь, в этой замерзающей, отрезанной от цивилизации хрущевке, они только что создали свою собственную маленькую стаю. И Дарьяна, глядя на притихших детей, отчетливо поняла: ради защиты этой стаи она теперь готова пойти на всё. Даже на то, чего сама в себе еще не понимала.
Глухая сибирская ночь опустилась на город внезапно, словно на многоэтажки набросили тяжелое черное одеяло. Вместе с темнотой пришел настоящий, трескучий мороз. Воздух в комнатах хрущевки остыл настолько, что дыхание вырывалось изо рта плотными белыми клубами, мгновенно оседая серебристым инеем на шерстяных воротниках. Вся маленькая стая улеглась в большой комнате: Наталья забрала к себе под гору одеял притихших, напуганных Аню и Егорку, которые даже во сне судорожно прижимали к груди теплых, посапывающих щенков. Рядом на матрасе, свернувшись калачиком и натянув капюшон пуховика до самого носа, спал измученный дневными сборами Леха. Дарьяна спать не могла. Внутри неё все сильнее вибрировала та пугающая, звенящая струя, которая проснулась в магазине. Мышцы требовали движения, а мысли роились в голове, не давая покоя. Осторожно, стараясь не скрипнуть половицами, она поднялась