Система пожирает мир - Дима Гуль

— Артём, — сказала она тихо.

— Я проверял дверь, — ответил он. Голос был хриплым и чужим. — Он забился сюда. Я его добил. Всё в порядке.

Вера не двигалась. Она смотрела на него так же внимательно, как в лазарете, когда проверяла зрачки, и в этом взгляде не было страха. Было что-то более неприятное: понимание, которое пока не нашло слов.

— Ты улыбался, — сказала она.

Артём поднял руку и коснулся лица. Губы были растянуты. Он не знал, как давно.

Утро наступило не со светом, а с того, что Артём перестал притворяться, будто спит.

Он просидел до пяти в углу лазарета, на пластиковом стуле у вешалки с капельницами, и слушал, как Вера возится с ранеными. Сухов стонал на раскладушке, пока она зашивала ему бедро. Лариса сидела на полу рядом, укачивала Ваню и смотрела в одну точку. Двоих погибших вынесли в подсобку. Кирилл руководил этим, не повышая голоса, и работал сам, это Артём отметил с неохотой. Тела уложили рядами, прикрыли куртками, и потом Кирилл долго стоял у раковины в туалете, где давно не было воды, и тёр руки сухим мылом.

В углу зрения светилось: [До завершения первой стадии: 5 дн. 12 ч. 40 мин.]

Он открыл окно статуса. Пять свободных очков горели ровным, терпеливым светом, как огоньки на панели, которую никто не выключает.

Он думал о Воле дольше, чем о чём-либо вчера. Восемь очков держали его три шага на проспекте. В котельной они не держали ничего, потому что дверь он открыл сам. Это была не поломка, а то, как всё устроено. Воля могла остановить его тело, но не могла запретить ему хотеть, а тем более решать.

И всё же он вложил в неё два очка. Так кладут деньги на карту, которую боятся проверять: чтобы они там были.

Остальные три ушли в Живучесть. Вера вчера сказала: «При таком кровоизлиянии должно быть больно». Он не почувствовал боли тогда и не чувствовал её сейчас, хотя синяк на локте за ночь стал фиолетово-жёлтым. Раз боль перестала предупреждать, предупреждать должно было что-то другое.

Стена внутри стала чуть толще. Не выше, не прочнее. Просто толще.

— Покажи руку, — сказала она негромко.

Вера стояла над ним с лампой в руке. Он не слышал, как она подошла, и это было первым, что его испугало: раньше он слышал всё.

— Какую? — спросил он, не сразу подняв голову.

— Любую. Запястье. — Она села на корточки, взяла его руку двумя пальцами и посмотрела на свои часы, простые, с секундной стрелкой, на тонком кожаном ремешке. — Не говори.

Артём послушно замолчал. Вера считала долго. Лицо её ничего не выражало, только между бровей собралась тонкая складка.

— Сорок шесть, — сказала она наконец, отпуская руку. — После боя. После ночи, которую ты не спал. У тебя сорок шесть ударов в минуту.

— У спортсменов так бывает, — соврал Артём и услышал, как буднично это прозвучало.

— Ты не спортсмен. — Она сказала это без насмешки, как констатируют диагноз. — Я не спрашиваю, что ты скрываешь. У меня нет на это ни сил, ни права. Но каждое утро ты будешь приходить ко мне, я буду мерить пульс, давление и зрачки. Всё остальное мне не нужно.

— А если не приду? — спросил Артём, глядя на свои руки.

— Приду я. — Вера поднялась, и лампа качнулась у неё в руке. — И скажу Максиму почему.

— Ты ему говорила? Про котельную? — тихо спросил Артём.

Она помолчала. Свет от лампы лежал на её лице снизу, делая серые глаза почти чёрными.

— Нет, — сказала Вера. — Не сегодня. Это не обещание, Артём. Я не из тех, кто даёт обещания людям, которых не понимает. Но я считаю, что тот, кто спасает чужих людей в темноте, имеет право на одну ночь, о которой не нужно рассказывать.

Она ушла, не дожидаясь ответа. Артём остался на стуле с ощущением, будто ему только что выписали штраф и одновременно дали отсрочку.

Выход назначили на шесть.

У главного входа, на мокрой плитке, стояли четверо. Максим с ружьём за плечом, в кожаной куртке, натянутой поверх самодельного защитного жилета из хоккейной экипировки. Артём с крестовиной. Парень лет двадцати, в красно-белом спортивном костюме, который выглядел нелепо и ярко, как флаг на похоронах. И девушка.

Девушка была небольшого роста, лет двадцати двух, в огромном мужском пуховике, из рукавов которого торчали только кончики пальцев. Чёрные волосы были острижены неровно, как стригут сами себя в темноте. За ухом торчал карандаш, в руке она держала толстый блокнот на пружине.

— Тимур, — представил Максим парня в костюме. — «Разведчик», первый уровень. Бегает быстро, лазает ещё быстрее. Ника.

— Ника, — кивнула девушка и посмотрела на Артёма очень внимательно, как смотрят на строчку в таблице, которая не сходится. — «Наблюдатель». Я вижу параметры существ. Бьюсь плохо.

— Не бьётся вообще, — уточнил Максим без раздражения. — Но мне нужны её глаза. Вопросы есть?

— Есть, — сказал Артём. — Почему мы идём вчетвером, а не вдесятером?

— Потому что вдесятером нас услышат за квартал, — ответил Максим. — Четверо могут пройти тихо, один из четырёх — стрелок. Это арифметика, а не доверие. — Он помолчал и добавил уже другим тоном: — Правила. Первое: в бой не лезть, пока я не скажу. Второе: патроны считаю я. Третье: если я говорю «ложись» — ложитесь, а не спрашиваете, зачем. Понятно?

— Ясно, — сказал Тимур бодро и сразу же потёр шею: видимо, понял, что прозвучало слишком весело.

— Макс, — окликнули сзади.

Кирилл стоял в стороне, у баррикады, с чашкой в руке. Выглядел он не выспавшимся, но собранным. Он не стал подходить ближе, только поднял чашку в знак приветствия.

— Возвращайтесь, — сказал он просто. — Правда. Мне нужны люди, которые умеют считать и умеют слушать, а не только бить.

Максим кивнул. Что-то между ними всё-таки осталось неразрешённым, и Артём заметил это, потому что не мог не заметить: Кирилл смотрел не на Максима,