Система пожирает мир - Дима Гуль

— Я думаю, — ответил Артём, — что он бы всё равно посчитал сам.

Это было правдой. Но легче от неё не стало.

Общий сбор назначили на семь вечера, под куполом. Стекла потемнели, дождь шёл всё так же, и свет давали туристические лампы, расставленные кольцом вокруг бывшего фонтана. Люди сели на ступени эскалаторов, на скамейки, прямо на плитку. Артём пристроился у колонны, откуда видел всё: лица, руки, спины, куда смотрят глаза. Привычка замечать мелочи наконец нашла себе применение.

[До завершения первой стадии: 5 дн. 23 ч. 20 мин.] — тихо светилось в углу зрения.

Кирилл вышел к фонтану, вскочил на край и поднял биту над головой, как знамя.

— Друзья, — сказал он громко, широко улыбаясь. Он умел говорить с людьми: голос у него был сильный и тёплый, и слушать его хотелось, даже когда он говорил очевидное. — Хочу начать с хорошего. Мы живы. Сутки назад мы были семьдесят одним случайным человеком в торговом центре, сегодня мы — община. У нас есть стена, дежурства, лазарет и правила. Я горжусь каждым из вас.

Кто-то неуверенно захлопал. Кирилл прижал ладонь к груди — жест благодарности и просьбы замолчать одновременно.

— Теперь о том, как мы будем жить дальше. — Улыбка осталась, но голос стал деловым. — Запасы ограничены. Поэтому с завтрашнего дня вводим паёк по вкладу. Те, кто стоит на стене и рискует жизнью, получают полную норму. Хозяйственная смена — три четверти. Дети, беременные и раненые — полная норма без вопросов. Всё честно, всё по заслугам.

По рядам прошёл шорох. Артём повернул голову и услышал, как женщина рядом, с ребёнком на коленях, тихо сказала соседке: «Это значит, что мой муж на кухне — человек второго сорта?»

— Простите. — Сухов поднялся со скамейки, не торопясь, и встал во весь рост. Голос у него был негромкий, но прорезал гул, как нож бумагу. — Можно вопрос?

— Конечно, Борис. — Кирилл развёл руки. Он знал, как его зовут. Артёма это неприятно удивило.

— Сколько у нас воды? — спросил Сухов, не повышая голоса.

— Достаточно, — ответил Кирилл, не моргнув и всё так же улыбаясь. — Я считал: на три дня.

— А мне сказали, на два с половиной, — заметил Сухов и неторопливо обвёл взглядом ряды.

В кольце ламп стало очень тихо. Артём почувствовал, как на него медленно, один за другим, поворачиваются люди: Лёша, женщина с ребёнком, двое мужчин у эскалатора. Кирилл поймал его взгляд. Он смотрел не злобно, а ровно, как смотрят на человека, который только что сделал неудобный, но логичный ход.

— Кто сказал? — спросил Кирилл.

Лгать было нечем.

— Я, — сказал Артём, поднимаясь. — Я считал на складе. Семьдесят пять бутылей, триста семьдесят пять литров, при двух литрах на человека выходит два с половиной дня.

— Два с половиной, — повторил Кирилл. Он помолчал секунду, потом улыбнулся — по-настоящему, к удивлению Артёма. — Спасибо. Серьёзно. Мне нужны люди, которые считают. Значит, у нас шестьдесят часов, чтобы достать воды, и мы это сделаем. Мне не нравится, что я округлил, но я не хотел, чтобы вы паниковали.

— Паника у людей будет не от цифры, а от того, что им соврали, — сказал Сухов спокойно и сел.

Кирилл ничего не ответил. Только на лице его на мгновение проступило что-то жёсткое, как бетон под штукатуркой, и тут же исчезло.

Потом выступил Максим. Он вышел без биты, без жестов, встал на плитке, придерживая ружьё за ремень, и сказал короткими фразами:

— Завтра на рассвете группа идёт к метро «Парковая». Там тридцать человек и дежурная, которая держит порядок. Приведём их сюда. Заодно проверим вестибюль: там могут быть запасы. Идёт четверо: я, Воронцов и двое добровольцев. Кто хочет — после сбора ко мне.

— Макс, — сказал Кирилл ровно, не поднимая голоса. — Мы это обсуждали.

— Обсуждали, — согласился Максим. — Я решил.

Они смотрели друг на друга пару секунд. Потом Кирилл улыбнулся и пожал плечами, как человек, который уступает по собственной воле.

— Ладно. Приводите, — сказал он громко, обращаясь уже ко всем, и снова широко улыбнулся. — Нам нужны люди.

На деле, понял Артём, ему нужны были люди, которые будут считать его лидером. Но спорить с этим сейчас было бессмысленно.

Ночью он стоял на посту у склада.

Дежурства делили по четыре часа, и ему достались самые тёмные — с полуночи до четырёх. Лёша был назначен напарником и сидел на ящике у двери, обхватив колени, и тихо сопел. Артём стоял у роллеты и слушал здание.

«Атриум» ночью звучал по-другому. Днём он гудел голосами, шагами, детским плачем. Ночью оставалось только дыхание: семьдесят человек спали, ворочались, стонали во сне. Под всем этим лежало нечто глубокое и низкое, похожее на гул, который издаёт земля, когда по ней далеко проходит поезд. Чувство движения слабо шевелилось на краю сознания, не давая ничего конкретного. Он привык и к нему, как привыкают к шуму холодильника.

Ключ от склада висел на шнурке на груди Максима. Но роллета, как оказалось, закрывалась обычным навесным замком, и за кассой, в глухом шкафу, где лежали отобранные у новичков железки — ножи, топорики, чей-то разводной ключ, — под бумажной биркой «Воронцов» дожидалась его крестовина. Артём видел её, когда сдавал. Шкаф закрывался на хлипкий запорный механизм. Об этом он тоже подумал, и подумал слишком спокойно.

В три двадцать он услышал шаги.

Не услышал — почувствовал. Сначала рябь на левом боку: несколько человек, идут тихо, пригнувшись, босиком или в мягкой обуви. Потом уже звук: дыхание, шорох ткани, лёгкий звон металла о металл. Они шли по служебному коридору от лифтов. Артём не двинулся с места.

— Л-лёша, — тихо сказал он. — Не вставай. И не кричи.

— Что? — Лёша уже поднимался с ящика, снимая очки и протирая их о рукав. — Кто там?

Из темноты вышли шестеро. Впереди шёл Сухов, с налобным фонарём, выключенным и сдвинутым на лоб. За ним — двое мужчин помоложе, с рюкзаками. Женщина лет тридцати с мальчиком на руках: ребёнок спал, уткнувшись носом ей в плечо. Двое последних шагали сзади, держа монтировки.

Шестеро взрослых и один ребёнок: Артём посчитал.

— Не надо шуметь, Артём, — сказал Сухов. Он остановился в трёх шагах и опустил руки по швам — демонстративно, чтобы показать, что не нападает. — Мы пришли за своей долей. Нас семеро из семидесяти одного, это одна десятая. Сорок литров воды, десяток банок, сухари. Мы уходим. Не воруем. Берём то, что причитается.

— Я не могу вас пустить, — сказал Артём. Голос