Голод - Алексей Юрьевич Елисеев

Шорохи тянулись снизу. Дом отзывался скрипом, будто в его костях кто-то ходит и проверяет каждую перекладину. Где-то стукнула железная дверь, и эхо прокатилось по лестничным пролётам, как удар по пустой бочке.

Под шкафом снова шуршала мышь. Она стала частью квартиры, частью нового порядка. Пока я здесь, у неё есть сожитель и крошки. Пока я здесь, она хозяйничает в углах.

Я закрыл газету и сел на пол, прислонившись к стене. Холод бетона прошёл через одежду и упёрся в позвоночник. Я принял его, потому что холод держал тело в реальности, не давал расползтись в пустоту.

— Значит, гаражи.

Я начал думать. Чем больше подумаю, тем подготовленнее буду. Лучше прожить все ситуации в воображении, чем столкнуться с чем-то неизвестным в реальности, а там у меня только одна жизнь, один шанс на ошибку.

Мысли выжали меня так, что я задремал. Сон получился рваным, коротким, с провалами. Разбудил голод. Он ударил сразу и резко. Живот стянуло так, будто внутри затянули ремень и сделали ещё один оборот. Я прижал ладонь под рёбра и несколько секунд дышал, пока голова догоняла тело и возвращала мне сознание.

Я встал и потянулся к бутылке воды. Сделал пару глотков. Холодная вода сняла сухость во рту, но голод остался на месте и даже не притих. Зато мысли стали яснее.

На кухонном столе стояла банка тушёнки, открытая со вчерашнего дня. Я посмотрел на неё и отвёл взгляд, потому что внутри уже работала привычка экономить. Эта привычка появлялась быстро, будто жила во мне всегда и ждала повода.

Быстрая адаптация — первый шаг к выживанию. Внутри периметра я адаптирован.

Я взял банку и доел все, что осталось. Я ел быстро и молча, потому что пауза могла вернуть меня в старое состояние, где я снова откладываю выход и снова обещаю себе завтра. Граница абсолютного голода с каждым часам приближалась. Нельзя допустить этого. Абсолютный голод это потеря сил и концентрации. Тогда я буду, словно рыба на песке.

Точка пройдена. Помощи со стороны не будет, в этом я уже был уверен. Значит, нужно брать ответственность за себя самому.

Я начал готовиться к выходу. Нашёл плотные рабочие перчатки. Они были грубые, но держали руку, и я сразу понял, что без них пальцы сорвутся на первой же железке. Нашёл шарф, старый, шерстяной, купленный матерью ещё в детстве. Натянул его на шею и почувствовал знакомый укол памяти, который тут же пришлось задавить.

Достал отцовскую кожаную куртку. Она висела в шкафу годами. В обычной жизни она казалась тяжёлой и чужой. Сейчас она превращалась в защиту, потому что кожа тормозит зубы лучше ткани, а мне нужны были секунды, хотя бы несколько.

Я оглядел кухню, пытаясь найти что-то, чем можно закрыться. Крышка от кастрюли оказалась слишком маленькой. Разделочная доска выглядела так, будто сломается от первого же удара. Взгляд упал на шкафчик. Дверца.

Я снял её, открутил петли и держал в руках простую деревянную плоскость, которая раньше закрывала посуду. Дерево оказалось крепче, чем я ожидал. Я приложил дверцу к предплечью, прикинул размер, проверил, как она перекрывает корпус. Из верёвки и скотча сделал петли, чтобы повесить её на руку и освободить ладонь для другой работы. Получился щит, уродливый и бытовой, но он давал возможность встретить чужие руки и зубы не грудью и собственным мясом.

Я собрал рюкзак. Положил внутрь пустую сумку, чтобы унести добычу, если повезёт. Пару прочных пакетов, которые выдержат банки. Фонарь. Запасные батарейки, если вдруг что-то задержит меня в гараже, и мне придется остаться там на несколько дней. Верёвку. Нож. Нож я взял как дополнительное орудие, на случай, если с ледорубом что-то случится, или я его выроню, потому что без оружия ты быстро превращаешься в беспомощного человека, который может только смотреть, бояться и ждать смерти.

Умирать в мои планы не входило. Не сегодня.

Я остановился у двери и прислушался. Снизу доносилось шуршание, и от того, что я не мог разобрать источник, становилось хуже. Где-то далеко хлопнула железная дверь. Эхо разошлось по подъезду и затихло, оставив после себя плотную тишину, в которой слышно собственное дыхание и стук крови в висках. Эта тишина выглядела ожиданием, как пауза перед тем, как что-то пойдёт не так.

Пора на прогулку.

Я положил ладонь на ручку двери. Руки дрожали мелко, почти незаметно. Я ощущал эту дрожь, будто в непослушных пальцах были чужие мышцы. Сжал ручку сильнее, до побелевших костяшек, чтобы дрожь ушла, чтобы вернуть себе самообладание.

Открыл дверь ровно на ширину ладони. Холодный воздух подъезда ударил в лицо, принёс с собой густую вонь — такую плотную, что она мигом впиталась в одежду, в волосы, в кожу. Запах конца. Явный признак того, что мир, если и вернётся к норме, то ещё очень и очень не скоро. В этом запахе смешались и гниль, и пыль, будто весь мир теперь только из них и состоял.

Вышел и тихо прикрыл дверь — так, чтобы она не скрипнула и не хлопнула. Лестница вниз казалась чужой, будто я здесь никогда и не жил. Как будто это и не мой подъезд вовсе, а какое‑то чужое, враждебное место, в котором каждый поворот скрывает голодную тень. Свет горел, но через раз. Лампы, ещё оставшиеся целыми, то вспыхивали, то гасли, создавая причудливую игру света и тени.

Спускался медленно, ставя ноги тихо, без спешки. Щит‑дверцу держал перед собой, как последний рубеж обороны. Ледоруб сжимал в правой руке так, чтобы в случае чего можно было резко поднять и ударить. Каждый шаг отдавался в ушах, будто я шёл по натянутой струне, готовой лопнуть от малейшего неверного движения.

Я жил на втором. Спуск не был долгим.

На первом этаже услышал звуки — будто когти скребли по металлу. Остановился, замер, прислушиваясь. Слева — дверь квартиры, из‑под которой тянуло такими запахами, что мигом горло свело. Дверь чуть подрагивала, будто кто‑то внутри давил плечом, пытаясь выйти.

Я шагнул мимо. Дверь дрогнула сильнее. Остановился, поднял щит выше и прошептал:

— Сиди там... А я просто пройду мимо...

Дверь снова дрогнула. Потом всё затихло. Тишина легла тяжёлым покрывалом, но я знал, что