Голод - Алексей Юрьевич Елисеев
А снизу, из разбитого зева подъезда, поднялся навстречу другой звук. Хрип. Многоголосый, булькающий рык, как будто подъезд, этот каменный мертвец, сделал свой первый глубокий вдох после долгой асфиксии. Всё случилось ровно так, как я представлял себе бессонными ночами, размышляя об орде, только теперь это происходило здесь и сейчас, и от этого в голове стало холодно и пусто, хотя за окнами могло сиять равнодушное лето.
— Не оглядывайся, — крикнул я Даше, видя, как она пытается повернуть голову к источнику звука. — Ноги, Даша. Смотри под ноги.
Она сбилась. Носок зацепился за щербатый край ступеньки, нога подвернулась, и она полетела вперёд, лицом в бетон и почти упала. Я успел, метнулся вперёд и подставил щит как стену, подхватил её этим грубым куском мебели, не давая ей рухнуть и разбить лицо о камень. Она взвизгнула, и этот звук в гулкой акустике подъезда прозвучал как вой сирены, как приглашение к обеду для тех, кто голоден всегда.
Сверху ответил вой, вроде бы человеческий, но безнадёжно испорченный, лишённый смысла, полный муки и голода, и к нему тут же присоединился второй голос снизу, сливаясь в жуткую симфонию. Мы слетели на второй этаж, перепрыгивая через ступени. Я выскочил на родную площадку, задыхаясь, с сердцем, колотящимся о рёбра, как пойманная птица, и в тот же миг взгляд упал на мою дверь. Обитая дешёвым потрескавшимся дермантином цвета свернувшейся крови, она показалась вратами в рай, единственным спасением от бездны за спиной и под ногами. И на краю гибели я испытал чувство острое и почти сладкое. Гордость за предусмотрительность, которая раньше казалась смешной и излишней.
Я приладил верёвку, ограничивающую ход створки, и оставил её так, чтобы дверь не распахнулась настежь от сквозняка или толчка и не подставила меня под удар, а дала возможность проскользнуть хозяину. Я сделал ещё одно дело, за которое сейчас был готов сам себя расцеловать. Я не запер замок на все обороты. Я оставил его на взводе, чтобы открыть одним коротким движением. Тогда это выглядело экономией усилий и ленью ума, а сейчас стало шансом на жизнь.
Я на ходу передал ей ключи от квартиры, всунув их на полной скорости в её влажную от испуга ладонь и сделал резкий разворот, выставляя щит и прикрывая проем, в котором в любую секунду могли появиться незваные гости.
— Ключ! Даша! Открывай! — Рявкнул я, и голос сорвался на хрип, прозвучал чужим звериным рыком.
Даша метнулась к двери. И тут началась мелкая подлая бытовая чертовщина, которая губит судьбы вернее любых катаклизмов. Великие трагедии складываются из нелепостей. Она схватила мою связку. Пальцы её, белые и обескровленные страхом, плясали в воздухе и не слушались рассудка. Она ткнула ключом в замочную скважину и промахнулась. Металл звякнул о накладку. Она ткнула снова, и пошёл скрежет. Она попыталась третий раз, и звук стал тонким и жалким. Каждая секунда заминки растягивалась в вечность, и в каждой доле секунды я видел нашу смерть — зубы, руки, тёмные глазницы, безмолвный рёв.
— Да, чёрт тебя дери, Даша! — Вырвалось у меня вместе с воздухом, и я тут же вспыхнул злобой на самого себя за этот крик, потому что крик только зовёт жрунов, но каяться было поздно.
Снизу, со стороны разбитого входа, уже слышалась тяжёлая поступь. Там кто-то поднимался по ступеням, и в этом звуке не было человеческого оттенка. Существ было больше одного. Безликая масса, влекомая голодом. Сверху, с пролётов, которые мы только что покинули, тоже надвигался шум. Шарканье. Хриплое дыхание. Стоны. Мы оказались в ловушке, зажатые между двумя потоками, на крохотном пятачке бетона перед спасительной дверью.
Я толкнул Дашу плечом, грубо, всем весом, вжал её в дверной косяк и заслонил своим щитом от пролёта.
— Вставь ключ, — прошипел я ей прямо в лицо и говорил чётко, раздельно, как говорят с ребёнком в огне. — Даша! Возьми связку двумя руками! Даша!
Она всхлипнула, жалко и страшно, но послушалась. Собрала волю в кулак. На третий раз ключ вошёл в скважину с мучительным скрежетом. Она повернула его. Замок щёлкнул, и этот сухой металлический щелчок показался мне музыкой, потому что он означал открытый путь, последнюю надежду. Я увидел, как её плечи дрогнули и опали от минутного облегчения.
— Внутрь! — скомандовал я, не сводя глаз с лестницы.
Она потянула за ручку, и руки снова предательски задрожали. Мышцы, пережжённые адреналином, дали сбой. Пальцы соскользнули с гладкого пластика. Дверь не поддалась.
Неужели мы умрём здесь, у порога, из-за потных ладоней этой девушки, которая всего лишь хотела выжить.
В этот миг сверху, на площадку между этажами, вывалилась первая тварь. Я увидел её краем глаза, периферическим зрением, которое в опасности становится острым, как лезвие. На ней висели грязные лохмотья, которые когда-то были домашней одеждой. Кожа была серая и землистая. Рот приоткрыт в бессмысленном оскале. Губы висели мокрой тряпкой. Руки тянулись вперёд в жесте слепого просителя. В движении сочеталась медлительность утопленника и роковая неизбежность. Она не спешила, будто знала, нутром своим гнилым знала, что догонит, потому что не ведает усталости, сомнений и боли.
А снизу, из лестничного колодца, уже выплывал другой силуэт. Второй. За ним угадывался третий. Оттуда поднимался единый слитный хрип, влажный рваный звук разлагающихся лёгких, которые пытаются вдохнуть жизнь.
— Даша, внутрь, сейчас же, — гавкнул я так, что у меня в горле запершило. — Сейчас же, иначе я сам тебя убью.
Угроза подействовала или сработал инстинкт мне было неизвестно, но она наконец-то ухватилась правильно, дёрнула, дверь поддалась и распахнулась в спасительную тьму прихожей. Я не стал ждать. Я почти физически, плечом и коленом, втолкнул её внутрь, не ласково и не бережно, а как мешок с мукой, как ценный груз, который надо швырнуть в трюм до того, как накроет волной.
Она влетела в прихожую, споткнулась, едва устояла и тут же развернулась ко мне. Глаза у неё были огромные, в них плескался первобытный ужас, и в этом взгляде я увидел то, что мне сейчас было ненавистно. Она хотела помочь. Даша хотела быть полезной, но в своей беспомощности она была обузой. И не знала, что делать.
— На кухню! — крикнул я, не оборачиваясь полностью. — Отойди вглубь и не