Голод - Алексей Юрьевич Елисеев
Я обрушил тяжёлую трубу на его фаланги пальцев. Ударил не остриём, а самой трубой, вкладывая в замах тупую, злую инерцию. Раздался сухой, короткий треск, похожий на щелчок переламываемой сухой ветки, — так ломаются кости. Тварь не вскрикнула. Она даже не отдёрнула руку рефлекторно, как сделало бы любое, даже самое примитивное живое существо. Изуродованные пальцы согнулись под неестественными углами, обратившись в бесполезные, сплющенные крючья, но рука продолжала тянуться ко мне с тем же механическим безразличием к собственному увечью. Меня передёрнуло от омерзения — не к ране, а к этой чудовищной тупости материи, которая не желала останавливаться, даже будучи разрушенной.
Я выиграл полсекунды. Долю мгновения, в которую вместилась вся оставшаяся жизнь.
— Запирай! Живо! — гаркнул я, и голос мой, сорвавшийся на хриплое рычание, показался чужим.
Даша навалилась на дверь всем весом. Она упёрлась плечом, грудью, бедром, пытаясь сдвинуть металлическое полотно, налившееся свинцовой тяжестью. Створка поддалась, неохотно набирая ход. Я успел заметить, как мелко дрожит её плечо, как мокрая от пота майка прилипла к лопаткам, очерчивая позвоночник, и что побелели пальцы, вцепившиеся в холодный металл ручки. И в тот самый последний миг, когда спасительная щель уже почти сомкнулась, второй мертвец, тот самый, огромный упырь, успел сунуть руку в проём.
Грязные серые пальцы, распухшие от сырости и застоявшейся крови, проскользнули внутрь и вцепились в дверной косяк, не позволяя замку защёлкнуться. Ногти скребнули по дереву с отвратительным звуком. Даша вскрикнула — коротко, пронзительно, сдавленно. В этом звуке не было ничего человеческого. Так кричит загнанное животное, видящее, как смерть просовывает лапу в его нору. В этом крике был чистый, бесконтрольный ужас жертвы, осознавшей свою обречённость.
Я не думал. Способность рассуждать отключилась, уступив место древним рефлексам и мышечной памяти.
Просто ударил по этой руке трубой сверху вниз.
В этот удар я вложил всё, что бурлило во мне последние дни. И чёрное отчаяние, и злобу на сломанный мир, даже липкий страх и адреналин, свинцовую усталость голодного человека, которая была со мной уже последнюю неделю безотлучно. Я хотел не просто отбить конечность, а жаждал уничтожить её, размозжить в кашу, чтобы она перестала существовать как инструмент, чтобы эти пальцы навсегда забыли, как хватать живое.
Тяжёлая труба с глухим стуком врезалась в запястье, зажатое между стальным полотном и деревянным коробом. Кость хрустнула громко и сочно.
Рука дёрнулась назад и исчезла в темноте подъезда, словно её втянула невидимая воронка. Дверь захлопнулась с пушечным грохотом, отсекая нас от лестничной клетки, от смрада и безумия. Однако запах разрытого мусорного бака никуда не делась.
Щёлк.
Даша повернула защёлку. Следом лязгнула ночная задвижка.
Эти металлические звуки падали в тишину один за другим, весомые и окончательные, как удары молота, заколачивающего гвозди в крышку гроба — только гроб этот был для тех, кто остался снаружи. Я жадно ловил каждый щелчок, цеплялся за него слухом, ища подтверждение тому, что внутри квартиры ещё действуют законы физики и логики. Снаружи в металл ударили, и дверь отозвалась низким, утробным гулом. Вибрация прошла через короб, передалась стенам и полу, и я ощутил её даже зубами, мерзкой дрожью в челюсти.
Лишь тогда я позволил себе вдохнуть.
Воздух ворвался в лёгкие. Поймал себя на том, что хватаю кислород открытым ртом, жадно, как рыба, выброшенная на песок, а язык высох и стал шершавым, будто я жевал негашёную известь. Сердце колотилось о рёбра с такой яростью, что удары отдавались тупой пульсацией в висках и под кадыком. Руки тряслись мелкой, противной дрожью — слабость я не чувствовали это было перенапряжение, от того, что взвинченная яростью плоть отказывалась верить в наступившую паузу.
Мы застыли в полумраке прихожей. Я по-прежнему держал щит поднятым, хотя теперь он защищал не тело, а лишь расшатанные нервы. Труба в правой руке подрагивала, рукоять стала скользкой от чужой черной крови и сукровицы, и эта липкость не желала отпускать ладонь, словно въедаясь в поры. Тяжёлая, густая капля сорвалась с металла и шлёпнулась на линолеум.
Даша вжалась спиной в стену и медленно сползала вниз по обоям, оставляя на них влажные следы от вспотевших ладоней. Она смотрела на меня широко раскрытыми, остановившимися глазами. Во взгляде её мешалась дикая смесь. От животной благодарности до смертельного испуга и ещё было отчуждение. Она пыталась понять, кто сейчас перед ней. Спаситель, захлопнувший врата ада, или палач, секунду назад с холодным бешенством крушивший кости? Я видел, как мысли мечутся в её сознании, точно рыбы в пересыхающей луже, и понимал, что логика ей сейчас недоступна. Она пока жила голыми реакциями.
Снаружи дверь начали трясти.
Не сразу. Сперва раздался одиночный удар — глухой, пробный, словно кто-то настойчиво, но без лишней агрессии требовал впустить. Затем второй, тяжелее. Третий. Они испытывали преграду на прочность. Они ещё не навалились всей своей гниющей массой, но уже знали, что добыча здесь.
Я поднял свободную ладонь, показывая Даше знак абсолютного молчания. Жест, не терпящий возражений, жёсткий и властный. Она поняла мгновенно. Даша зажала рот обеими руками, вдавливая пальцы в щёки до белизны, словно пыталась физически затолкать рвущийся наружу крик обратно в глотку. Секунду глаза её оставались сухими, затем плотина шока рухнула. По щекам покатились слёзы — крупные, обильные, бесконечные и совершенно беззвучные. Она плакала телом, сотрясаясь в немом рыдании, и это было единственное проявление слабости, которое я мог ей простить.
Губы её шевельнулись под ладонями, и она выдавила вопрос — сиплый, едва слышный шёпот, будто боялась, что звук голоса сам по себе способен разрушить стальную преграду.
— Они... они точно не ворвутся сюда? — спросила она, и слова дрожали в такт её подбородку. — Они же ломают дверь...
Я наклонился к ней, сокращая дистанцию, чтобы не повышать голос ни на полтона. Сам я смотрел не на неё, а на замки, на петли, на дверной короб, гипнотизируя металл, словно мой взгляд мог придать ему дополнительную прочность.
— Нет, быстро они не войдут, — произнёс я