Мясная Башня. Том 1 - Павел Белянов

— Я не орал.

— Орал, — сказал Бьорн. — И я стоял.

Костя постоял, потом положил ему руку на плечо и пошел искать, где сесть.

Он сел на настил у очага, где еще были угли, и наконец глянул на свои строки.

(Костя. Рыцарь-Спаситель. Уровень 7, прогресс 87 %.) (Свободных очков: 1.) (Отряд. Общий запас искр: 33.) (Личный запас: 5 искр.)

Тридцать три в общем. С этим уже можно было жить.

А ниже висела строка, которую Костя видел у себя первый раз за все время.

Личный запас: пять искр.

Он смотрел на нее и не сразу сообразил, откуда она взялась. Потом вспомнил, что правило про треть придумал сам, вчера утром, и что с тех пор ни разу этой третью не пользовался. Все, что падало, он валил в общак, потому что так было проще и потому что тратить на себя было нечего.

А ночью Система посчитала за него. Разделила, как он велел, и отложила ему его долю, хочет он того или нет.

Пять искр. На них не купишь ничего. Зелье стоит пять, и то самое дешевое.

Костя посидел, глядя на эту строку, и подумал, что надо будет, наверное, купить Норе стрел. Взамен той связки, из которой она сделала ему зелье.

Потом решил, что скажет ей это как-нибудь потом. Или не скажет.

Он посидел, глядя на угли, и потом скосил глаза в тот угол, где всегда висела серая строка.

(Готовность: 0 %)

Ноль. Как вчера.

Он всю ночь дрался один, снаружи, за стеной, за пятерых, которых у него больше нет права называть своими, потому что он их туда затолкал, а сам остался. Он вытащил всех. По всем правилам, какие он про эту дрянь понял, цифра должна была прыгнуть.

Ноль.

Костя смотрел на нее и думал одну простую вещь.

Раньше он боялся, что цифра дойдет до ста и за ним придут, как пришли за тем, в камне. Это был понятный страх, и с ним можно было жить.

А теперь он начал бояться, что не придут.

К полудню он выспался первый раз за шесть дней, и Дэн его разбудил, дергая за рукав.

— Костя. Костя, вставай, тут такое.

— Что.

— Тут дом есть. — Пацан был возбужденный. — В конце настила, с той стороны. С вывеской. Там задания дают.

— Какие задания?

— Всякие! За искры! И за шмот! — Дэн сел на корточки рядом. — И еще, Костя. Я там у стенки постоял, послушал.

— И?

— Там мужик ходил, спрашивал. — Дэн понизил голос. — Здоровый, лысый, с алебардой. Спрашивал, кто тут хочет к нему в отряд.

Костя проснулся от того, что было тепло.

Он полежал, не открывая глаз, и попробовал понять, что не так. Не капало и не тянуло сыростью в спину. Ничего не шевелилось рядом и никто не орал. Под ним лежало что-то мягкое, набитое сухой травой, и от этого чего-то шел запах пыли и старой ткани.

Костя открыл глаза и увидел потолок из широкого листа, уложенного в три слоя.

Первый раз за семь дней он спал под крышей. И спал, судя по свету, часов десять.

Костя сел, и тело отозвалось сразу всеми местами. Плечо, разодранное вешателем. Голень, погрызенная мокрицами. Спина, куда вошел чей-то обломок в костяной подстилке. Он посидел, привыкая, потом встал и вышел.

Деревня жила.

По настилам ходили, скрипело дерево. У очага посреди площадки стоял огромный мужик и мешал в котле палкой длиной с себя. Двое таскали воду. Где-то стучали топором. Кто-то ругался за стеной сарая.

Костя постоял и понял, что не может определить главного. Который час, куда идти, что делать. Семь дней у него всегда было понятно, что делать. Найти жетон. Убить тварь. Дотащить своих. А тут была деревня, и в ней ничего от него не требовалось, и это оказалось неудобно.

— Проспался? — сказал огромный мужик от котла.

— Проспался.

— Иди сюда. Ты вчера не ел.

Мужик был размером примерно с Бьорна, только вдвое шире и без бороды. Голова у него была голая и блестела. Он мешал в котле и не садился.

— Гуга, — сказал он. — Я тут кормлю.

— Костя.

— Знаю. Ты тот, который снаружи ночевал и Ползуна свалил. — Гуга налил в глиняную чашку и подал. — Ешь. Оно горячее.

В чашке была густая серая похлебка с чем-то белым и волокнистым. Костя понюхал.

— Что это?

— Вешатель, — сказал Гуга. — Ваш же. Который ты вчера принес. Скупщик мне сдал, я сварил.

Костя посмотрел в чашку.

— Их едят?

— Их едят, если долго варить, — сказал Гуга. — Первые полгода я тоже морду кривил. Потом привык. Тут все привыкают, милый, тут выбор такой: жри вешателя или не жри ничего.

Костя попробовал.

Оно было горячее, соленое и отдавало тиной, и это было лучшее, что он ел с той стороны. Он выпил чашку в четыре глотка и не заметил.

— Еще?

— Еще.

Гуга налил и стоял, глядя, как он пьет.

— Ты почему не садишься? — спросил Костя.

— Не сажусь, — сказал Гуга.

— Почему?

— А сяду, встать надо будет. — Гуга пожал плечами, и это было как обвал. — Я тут шестой год. Я так решил: пока стою, значит хожу. Сяду, начну сидеть.

Он сказал это без всякой философии и снова принялся мешать.

Костя стоял с чашкой и думал про Пима с руками старика, и про Хмару, у которой лицо на тридцать пять, а кисти на семьдесят. И про этого, который шестой год не садится, потому что боится начать.

Курт нашел его через полчаса.

Он шел по настилу, опираясь на палку, и правую ногу волочил, ставя ее плоско, как деревянную. Но шел сам, и это было больше, чем Костя рассчитывал.

— Ходишь.

— Ковыляю, — сказал Курт. — Хмара говорит, месяц так, потом видно будет. Сядь, у меня к тебе разговор.

Они сели на настил у стены. Курт устраивал ногу долго, обеими руками, и было видно, что ему это унизительно.

— Ты помнишь, что я в страховой работал, — сказал он.

— Помню.

— Я одиннадцать лет считал. У меня это не профессия, у меня это болезнь. Я не могу видеть цифры и не складывать их. — Курт достал из-за пазухи что-то и развернул. Это был обрывок мешковины, и на нем углем были написаны столбцы. — Вот. Я тут веду.

Костя посмотрел. Он различил цифры и имена, и еще какие-то пометки, и ничего не понял.

— Что это?

— Это опыт, — сказал