Мы одной крови — ты и я! - Ариадна Григорьевна Громова

— Только бы он не надорвался, не заболел! — с тревогой сказал я. — Он теперь в таком напряжении непрерывно. Все это…

— …Мурра! — выговорил Барс, в упор глядя на меня.

Я последовал совету Володи, и мы с Барсом всю ночь спали как убитые. Если б не будильник, я бы определенно опоздал на работу.

Первым делом я, конечно, приготовил завтрак Барсу: достал из холодильника замороженное филе трески, нарезал мелкими кусочками, потом прогрел эти белые хрустящие кубики в струе горячей воды из крана и выложил на голубую пластмассовую тарелку. Барс уже ждал, сидя на обычном месте, у холодильника. Понюхав треску, он, как всегда, поднял голову ко мне, я протянул руку, и кот благодарно ткнулся в нее усатой мордой и лбом. Словом, все шло, как обычно, и я радовался, что пока можно ни о чем не думать, а вот вечером придет Володя, и уж тогда… Что «тогда», я понятия не имел, но одному мне с Барсом было все-таки жутковато, и я ждал помощи. А на Володю, дело известное, положиться можно.

Тут Барс подошел и потерся о мою ногу, а потом негромко мяукнул и направился к холодильнику, оглядываясь на меня. Я машинально глянул — ну так и есть, его тарелка пуста. Это все было тоже привычным, только аппетит сегодня у Барса что-то разыгрался.

— Что, мало? — спросил я рассеянно.

И тут же услышал ответ, четкий, с гнусавым мурлыкающим распевом:

— Мма-ло!

— Ах, чтоб тебе! — страдальчески морщась, прошептал я и послушно открыл холодильник.

Нет, никаких надежд на мирную жизнь питать явно не стоило. Барс стал говорящим котом, да еще каким! Далеко до него было говорящему коту, которого так здорово описал Валентин Катаев. Тот говорил только «мама» на русский и французский лад, да к тому же под нажимом и в психологическом, и в физическом смысле: хозяин ему как-то ловко растягивал рот и принуждал разнесчастного кота с отвращением играть роль на потеху пьяным гостям. Я бы лично ни за что не пошел на такие варварские фокусы ни с Барсом, ни с каким другим котом.

Ну и что же, Барс в награду за твою добродетель сам заговорил. Говорит и говорит, и все ему мало. Катаев уверяет, что тот говорящий кот скончался во время очередного сеанса, не сумев выговорить простого русского слова «неоколониализм». Это, конечно, шутка, но что, интересно, сможет выговаривать мой Барс этак через недельку, если он за несколько часов сделал такие успехи и горит жаждой контакта? Я готов был уже поверить во все, что угодно. Может, он доклад о неоколониализме сумеет сделать?

Пока я мылся, брился и тому подобное, Барс прикончил дополнительную порцию рыбы, уселся, как всегда, за стол, на свое обычное место, рядом с моим, и ждал меня. Мы давно уже завтракали вот так, вдвоем, за столом, рассчитанным на шестерых, а если раздвинуть, то и на дюжину. Я принес на подносе кофе, яичницу, масло, сыр. Барс подмигнул мне. Я протянул палец. Барс привычно подставил свой плоский золотистый нос, я легонько проводил пальцем по его шелковистой и твердой поверхности, и кот жмурил глаза от удовольствия, и все было вроде по-прежнему.

Да нет, чего уж там, отлично я понимал, что мирное и незатейливое прошлое не вернется, что этот наш крохотный ласковый мирок разрушен изнутри таинственной силой и что тщетно я пытаюсь теперь отвести взгляд от грозного Духа Земли, которого сам же вызвал по неосторожности, как неопытный ученик чародея. Я механически жевал бутерброд с сыром, ел яичницу, глотал кофе и наспех просматривал газету, а сам все время ощущал настойчивый и требовательный взгляд Барса. И от этого противно сосало под ложечкой и было до того не по себе — ну прямо хоть плачь!

Я глянул на часы и охнул: опаздываю! Поспешно допил кофе и начал собирать со стола. «Это прямо-таки счастье, что мне уходить надо, я бы не выдержал тут!» — с облегчением подумал я. И тут же услышал тоскливое, протяжное мяуканье.

У меня сердце упало.

— Котенька, прости ты меня, большого двуногого дурака! — покаянно сказал я, хватая кота на руки. — Ну, помиримся, ладно?

Барс отчаянно обхватил лапами мою шею, тихо, но внятно проговорил на ухо: «Мам-ма!» — и, откинув голову, печально и проницательно поглядел на меня.

«Ну что тут делать? — думал я. — От него теперь ничего не скроешь. Впрочем… впрочем, он и раньше, наверное, многое понимал, только я этого не видел».

— Кот, дорогой, некогда мне! — умоляюще сказал я и посадил Барса на стул. — Опаздываю я. Скоро к тебе придет…

И тут я опять охнул. Ну да, придет Ксения Павловна навести порядок в квартире и накормить Барса. И что же будет, если Барс с ней заговорит? Разговоров потом не оберешься! Стоп, да ведь это, наверное, можно ему объяснить!

Я уставился на кота, мысленно представляя себе Ксению Павловну, кругленькую, упругую и верткую, как мячик, ее добродушное лицо, тоже круглое и светлое, как полная луна, и русые волосы, стянутые в тугой узел на затылке. «Интересно, как видит ее Барс?» — подумал я и постарался представить себе ее ноги, но решительно не мог припомнить, в чем же она ходит. Кажется, такие зеленые теплые туфли… или это у мамы зеленые туфли?.. Ну ладно! «Не говори с ней! — внушал я Барсу. — Не говори! Только «мяу»! Понял?»

— Мяу! — отчетливо проговорил Барс.

Он не мяукнул, а именно проговорил, на человеческий лад.

— Понял, умница моя! — обрадовался я. — Ну, до свидания, кот!

Я быстро погладил Барса, схватил плащ, берет, портфель и выбежал, одеваясь уже на ходу.

В институт я, конечно, опоздал и, войдя в лабораторию, начал жалко лепетать что-то о неполадках на московском транспорте. Александр Львович поднял седую курчавую голову и сочувственно посмотрел на меня сквозь толстенные линзы очков.

— Ах, до чего мне жаль вас, Игорь, просто выразить не могу! — хрипловато пропел он. — Чтобы в двадцать