Мы одной крови — ты и я! - Ариадна Григорьевна Громова
Вы живете на густо заселенной планете, среди существ бесконечно разнообразных и бесконечно сложных, как все живое, а воображаете, что Земля целиком принадлежит вам и только вы можете решать судьбу любого из обитателей этого гигантского мира, законы которого вы едва начинаете постигать. Конечно, многие (никак не большинство!) хоть в общей форме понимают всю трагическую нелепость и опасность теперешнего отношения человека к природе. Но большинство свято убеждено, что человек, мол, это царь природы, и даже не понимает, что глупый и жестокий царь запросто может потерять престол, да еще и с головой в придачу.
Вот мне и кажется, что моя история должна заставить людей задуматься. Тех, кто вообще способен думать честно и трезво. А то ведь многие обходятся без этой способности и даже преотлично живут. Им спокойнее. Они почитают немножко, дойдут до того, что кот заговорил, и сейчас же у них в мозгу — щелк, и включится Механизм Готовых Мнений — этакое устройство на кибернетическом уровне сегодняшнего типа. Память в нем небольшого объема, но больше и не требуется по замыслу. Просто, но зато надежно. Там в основном фразочки на все случаи жизни, фразочки из эластичного материала, безразмерные, на что хочешь натянуть их можно. Идеальную модель такой безразмерной безмозглости сконструировал Чехов:
«Этого не может быть, потому что этого не может быть никогда».
И все! Попробуй тут что-нибудь доказывать, опровергать, когда эта система целиком алогична и тем самым надежно застрахована от любой попытки логического опровержения. Они ведь заранее всё знают — что ты им будешь доказывать? Они, наверное, родились уже готовенькими, с полным набором этих фразочек в лысом младенческом черепе, а если до поры до времени помалкивали, так это опять же потому, что порядок знали: какой же нормальный младенец начнет разговаривать, не успев выйти из дверей роддома? Они все в свое время делают, без толку никуда не лезут… На крутых поворотах могут, правда, отстать, но потом наверстают, ничего.
Но я не про них — шут с ними, с этими непробиваемыми и неуязвимыми, авось они сами понемногу вымрут под воздействием дальнейшего прогресса. А может, при этом дальнейшем прогрессе наука доберется до их жесткой застывшей системы, разморозит ее, заставит мозги самостоятельно действовать… Я — про тех, кто прочтет мои записки и подумает: «Ладно, этот кот говорит. Но ведь он пять лет молчал. И у меня лично способности гипнотизера пока не проявились. Значит, если я не понимаю кота, пса, лошадь, голубя, медведя, оленя, из этого еще не следует, что тут и понимать нечего…»
Ладно, хватит. Если я начну вот так отвлекаться, то рассказу моему конца не будет — я ведь уже третий месяц и говорю, и думаю только об этом. Ни о чем другом думать пока не могу и не представляю, что со мной будет дальше. Николай Антонович (это заведующий нашим хирургическим отделением) сказал, что, во-первых, человек ко всему способен привыкнуть, кроме собственной смерти, а во-вторых, что я правильно затеял писать: это будет способствовать разрядке. Возможно, это тоже из Арсенала Готовых Мнений; я подозреваю, что у Николая Антоновича за его большими очками в светло-серой оправе, за высоким безмятежным лбом спрятан этакий аккуратно укомплектованный наборчик для личного пользования. С учетом медицинской специфики. Ну что ж, и Механизм Готовых Мнений зачастую выдает некие истины. Волга, например, действительно впадает в Каспийское море, а лошади с удовольствием кушают овес. Если им дают.
Итак, допустим, что Николай Антонович выдал на-гора истину, и будем писать дальше, ожидая этой самой разрядки или явлений привыкания.
Глава пятая
Легче подавить первое желание, чем утолить все, что следует за ним.
Лишь в конце работы мы обычно узнаем, с чего ее нужно было начать.
После истории с боксером я чувствовал себя так неуверенно, что в Зоопарк идти побоялся: чего доброго, еще и там кого-нибудь загипнотизирую. Я постоял минут десять у метро «Краснопресненская», делая вид, что кого-то ожидаю, но толчея была страшная; я побрел вверх по Баррикадной, добрался до скверика перед высотным зданием и уселся там. Я все старался обдумать, что к чему и почему, и как мне теперь вести себя с Барсом, и говорить ли об этой истории другим — например, маме, Ольге, Соколовым — или пока всячески скрывать? Но только ничего я не обдумал, мысли шли как-то разорванно, беспорядочно, я ни на чем не мог сосредоточиться и даже будто бы боялся сосредоточиваться, а все перескакивал с одного на другое. В конце концов я вышел на Садовое кольцо, вскочил в троллейбус и поехал к Ольге — решил маму повидать.
Мама только глянула на меня и сразу сообразила, что у меня непорядки какие-то. Начала спрашивать, но я перешел в наступление: мол, ты сама плохо выглядишь, замучили тебя тут. Она и вправду была замученная совсем, бледная, тихая, под глазами круги — значит, бессонница опять началась либо дорогие внучата спать не дают. Да что там, я полчаса каких-нибудь просидел, и уже голова разболелась: то один визжит, то другой орет, то оба вместе примутся. Вовке год, у него зубы режутся. Алешке, правда, шестой, но он из болезней не выходит, дохлый какой-то, неизвестно в кого. Утихомирила их мама на время, сели мы с ней поговорить, я ей заодно капель Зеленина накапал, она выпила. «Спасибо, — говорит, — Игорек, а то я сама как-то забываю».
И тут как раз является наша дорогая Олечка, могучий индивидуум, энергии — вагон, голос командирский (тоже неизвестно, в кого она у нас такая: мама уверяет, что Ольга — вылитая тетя Саша, папина сестра, но я эту тетю Сашу помню довольно смутно). И сразу начинается: «Вовке пора кашку варить, как же это ты, мама, забыла, ах да, ведь тут Игорь, здравствуй, Игорь, — и потом у Алешки пилюли кончились, я же еще утром тебе говорила, и что бы такое перекусить наспех, а то в буфете у нас все равно дикая очередь, я решила домой лучше забежать, а тут Игорь, оказывается, пришел, вот хорошо, давно тебя не видела,