Новые опасные видения - Харлан Эллисон
Вот почему при виде корабля из родного дома на глазах Дэвидсона на миг выступили слезы. Он этого не стыдился. Он был патриотом – таким уж родился.
Но уже скоро, когда он шел по улицам с широкими видами на пустоту в обоих концах, на его лицо вернулась улыбка. Потому что бабы и правда были здесь, и сразу видно – свеженькие. Почти все в длинных узких юбках и большой обуви наподобие галош, красной, фиолетовой или золотой, и в золотых или серебристых рубашках с оборками. Уже никаких вырезов на сосках. Мода прошла; а жаль. Прически у всех высокие – наверняка поливают этой своей клейкой штукой. Без слез не взглянешь, но так с волосами делают только бабы, и это раззадоривало. Дэвидсон ухмыльнулся грудастой еврафке, у которой было больше волос, чем головы; в ответ его удостоили не улыбкой, а покачиванием удаляющихся бедер, которые откровенно говорили: за мной, за мной, за мной. Но он не пошел. Рано. Он направился в штаб – казенное здание из быстрокамня и пластиплейта: 40 кабинетов, 10 кулеров с водой, подвальный арсенал, – и там отметился в командовании Центральной колониальной администрации на Новом Таити. Встретил кое-кого из экипажа корабля, подал в Лесничестве заявку на новый полуавтоматический окорочный станок, позвал старого приятеля Джуджу Серенга посидеть в баре «Луау» в четырнадцать ноль ноль.
Сам заглянул в бар на час раньше, чтобы запастись провизией перед тем, как начнется пьянка. Был там Любов, сидел с парой мужиков во флотской форме – какие-то спецы, прибывшие на катере с «Шеклтона». Дэвидсон невысоко ставил флотских – скачут между звездами, а вся грязная, потная, опасная планетная работенка достается армии; но начальство есть начальство, да и все равно смешно поглядеть, как Любов подлизывается к кому угодно в форме. Он говорил, по привычке размахивая руками. Дэвидсон мимоходом хлопнул его по плечу и бросил:
– Привет, Радж, приятель, как жизнь?
Прошел дальше, не дожидаясь хмурого взгляда, хотя и жалел, что пропускает такое зрелище. Даже смешно, до чего Любов его ненавидит. Он просто слишком женственный, как и все умники, вот и завидует мужественности Дэвидсона. Сам-то Дэвидсон не собирался переводить время на ненависть к Любову – он того не стоил.
В «Луау» подавали первосортный стейк из телятины. Что бы сказали там, на старой Земле, если бы увидели, как человек уминает килограмм мяса в один присест? Бедные бобоеды! Потом пришел и Джуджу – как и ожидал Дэвидсон, с выборкой новеньких колли: две пышные красотки, да не невесты, а из сферы отдыха. Ох, иногда колониальная администрация умела угодить! День был долгий и жаркий.
На обратном пути в лагерь он перелетел через пролив Смита на одной высоте с солнцем, что разлеглось на широком золотом мареве над морем. Дэвидсон покачивался в кресле пилота и распевал. Показалась в мареве Земля Смита, и над лагерем стоял дым – темное пятно, словно в печь для отходов попал мазут. Он даже не разбирал за ним домики. Только опустившись на летное поле, увидел он обугленный истребитель, искореженные вертушки, выжженный ангар.
Он снова поднял вертушку и прошел на бреющем над лагерем – так низко, что мог задеть высокий конус печи: единственное, что осталось здесь торчать. Все остальное пропало – лесопилка, котельная, склады, штаб, хижины, бараки, поселение сущей – все. Остались черные остовы да обломки, еще дымившиеся. Но это был не лесной пожар. Лес-то стоял на месте, рядом с развалинами, зеленел. Дэвидсон заложил вираж обратно к летному полю, приземлился и бросился искать мотоцикл – но от него тоже остался только почерневший металлолом среди тлеющих вонючих обломков ангара и техники. Дэвидсон быстро направился по тропинке к лагерю. На пути мимо остова радиостанции снова начал соображать. Не сбиваясь с шага, сошел с тропы за выжженную хижину. Остановился. Прислушался.
Никого. Все тихо. Пожар давно погас; лишь большие штабели древесины еще тлели, раскаленные докрасна под пеплом и углями. Эти продолговатые кучи пепла стоили дороже золота. Но от черных скелетов бараков и хижин дым уже не поднимался – и там в золе виднелись кости.
Теперь, когда Дэвидсон укрылся за радиостанцией, его мозг прояснился и заработал в полную мощь. Варианта было два. Первый: нападение другого лагеря. Какой-то офицер на Кинге или Новой Яве стал совсем спла и пытается совершить планетный переворот. Второй: внепланетное нападение. Он же видел в космопорте Центрального золотую башню. Но если «Шеклтон» вдруг решил попиратствовать, зачем начинать с мелкого лагеря, а не Центрвилля? Нет, это наверняка вторжение, инопланетяне. Какая-то неизвестная раса – а может, и таукитцы или хайнцы решили заявить права на земные колонии. Дэвидсон никогда не доверял чертовым головастым гуманоидам. Наверняка сбросили тепловую бомбу. На острове или рифе где угодно в юго-западном четвертьшарии можно было с легкостью спрятать войска с истребителями, аэромобилями и ядерными боеголовками. Надо вернуться на вертолет и послать сигнал тревоги, а потом оглядеться, провести рекогносцировку, чтобы было о чем докладывать. Он как раз выпрямлялся, как тут услышал голоса.
Не человеческие. Высокие, тихие, говорят тарабарщину. Инопланетяне.
Припав на четвереньки за пластмассовой крышей радиостанции, перекошенной жаром и лежащей на земле, словно крыло летучей мыши, он замер и прислушался.
В нескольких ярдах от него по тропинке прошли четверо сущей. Они были из диких – голые, не считая широких кожаных ремней с ножами и кисетами. Ни шорт, ни кожаного ошейника, как у ручных. Добровольцев в бараках, видимо, сожгли вместе с людьми.
Четверка остановилась неподалеку от его укрытия, медленно переговариваясь на своей тарабарщине, и Дэвидсон затаил дыхание. Не улыбалось, чтобы его заметили. Какого дьявола здесь делают сущи? Они явно могли быть только лазутчиками и разведчиками инопланетных сил.
Один, не замолкая, показал на юг и повернулся, и Дэвидсон разглядел его морду. И узнал. Все сущи на одно лицо, но этот отличался. Дэвидсон сам расписался на этой морде меньше года назад. Тот самый сущ, что стал спла и напал на него в Центре – кровожадный, питомец Любова. Какого черта тут творится?
Мысли Дэвидсона забегали, сложились вместе: с мгновенной реакцией, как обычно, он встал во весь рост – внезапный, высокий,