Мы одной крови — ты и я! - Ариадна Григорьевна Громова

— Меня тоже! — поддержал его Роберт. — Давайте-ка подытожим кое-что. Значит, во-первых, ясно, что неясно, имеет ли право человек по своему собственному усмотрению бесконтрольно командовать животными — насильно, хоть и безболезненно изменять их нравы и обычаи, регулировать размножение и так далее. Во-вторых…

— Да бросьте вы, это же несерьезная постановка вопроса! — с досадой перебил Виктор. — А что же вы предлагаете: пускай животные сами решают, как им быть: кушать друг друга или нет и тому подобное? И как они это смогут решить и высказать, по-вашему?

Славка взвыл от восторга.

— А что, ребята! — завопил он. — Это же блеск! Например, созвать Всеиндийское совещание тигров с делегатами из Уссурийского сообщества. И пускай они голосуют, черти полосатые! Лапу им, что ли, трудно поднять? Слоны смогут хоботом голосовать, птицы — крыльями…

— …а рыбы — хвостом! — закончил Виктор. — Но что, если, к примеру, в Африке антилопы проголосуют за то, чтобы леопарды и львы их не трогали и питались фруктами, а желтые и пестрые кисаньки, наоборот, захотят, чтобы антилопы от них не бегали сломя голову, а вели бы себя корректно и ждали, когда к ним подойдут поприветствовать?

— Одно утешение — что ни лев, ни леопард не способны на такое жестокое лицемерие, — сказал Иван Иванович. — Это уж действительно привилегия человека. Но Виктор прав. Да вы, Роберт, по-моему, и затеяли этот спор больше из озорства.

— Ну почему? — возразил Роберт преувеличенно серьезным тоном. — Вы же тут говорили о правах животных на жизнь и счастье и даже об их разуме… Ну, хотя бы по поводу Барса. — Он поглядел на Барса, и тот коротко мурлыкнул ему в ответ. — Вот я и поинтересовался: а как же совместить такое открытое командование с призывами к равноправию?..

— Вот еще демагог на мою голову выискался! — перебил его Виктор. — Да ведь если животные и мыслят, то максимум на уровне ребенка-дошкольника. Это, наверное, завышенное определение, но примем хотя бы его. Маленький ребенок сам не может ни решать свою судьбу, ни думать о судьбе всех детей Земли, тем более в деловом плане. Руководить им необходимо, и это не насилие, а забота и защита.

— Плохая аналогия! — заявил Роберт. — Ребенок самостоятельно жить не может, а зверь может. Тому же льву или слону, да хотя бы и оленю либо лебедю ваша забота нужна, как рыбке зонтик.

— Ну и что же вы предлагаете? Вести агитацию и пропаганду среди зверей, чтобы они сами осознали полезность реформ?

Роберт вдруг снял очки и широко улыбнулся.

— Ничего я, ребята, не предлагаю! — признался он. — Иван Иванович прав: просто заметил я слабинку в ваших рассуждениях и решил позабавиться логической дуэлью. Вы, надеюсь, не очень на меня разозлились за это?

Виктор промолчал: он, по-моему, все же разозлился. Но тут снова заговорил Володя и с обычной своей солидностью заверил, что проблему Роберт затронул очень интересную, пускай и в шутку, и спорить о ней полезно и необходимо, поскольку она не решена, а решать ее придется если не сегодня, так завтра, ну и так далее, и все он сказал правильно, и все были довольны.

Это я передаю уже своими словами, потому что где-то в начале Володиного выступления у Славки кончилась пленка, а когда он обнаружил это и охнул от досады, все вдруг сообразили, что уже поздно и давно пора по домам. Вон даже Барса умучили — спит, бедняга, как убитый, а ведь до чего интересовался разговором.

Если вдуматься, так это был самый счастливый мой вечер за весь, так сказать, истекший период. То есть период-то вовсе не истекший, и как выйду я из больницы, так на меня вся эта история обрушится даже с удвоенной силой. А вечер действительно был хороший, и интересный очень, и какой-то… компанейский, что ли. Нет, не то слово. Не знаю, как выразить. Мы — все вместе, даже Володя, хотя он больше помалкивал и думал о чем-то своем, — находились в этот вечер словно в каком-то особом мире, более высокого порядка, чем обычный. Нет, мир — это тоже неподходящее слово, мы были в том же мире, где и все, и говорили об очень невеселых делах этого мира. Но наши мысли, сталкиваясь и перекрещиваясь, будто бы образовали поле — нейтринное, гравитационное или еще какое-то. И все мы испытывали воздействие этого поля и мыслили как-то интенсивнее и смелее, чем обычно.

Проводив гостей, я глянул на часы и охнул — десять минут двенадцатого. К Соколовым и звонить уже неудобно, а я ведь обещал прийти… И Герка этот со своим гениальным котом, наверное, меня презирает… Тьфу ты, вот несчастье!

Пока я так стоял на площадке и раздумывал, дверь квартиры Соколовых тихонько приоткрылась, и я услышал шепот:

— Да вот он стоит. Ну, иди, чего же ты?

Потом Валерка вытолкнул на площадку хмурого Герку все с той же шевелящейся корзиной в руках.

— Игорь Николаевич, у нас уже все спят, — громко зашептал Валерка, подойдя ко мне. — Ну, можно к вам?

— А Барс как же? — неуверенно возразил я, кивая на корзинку.

— Так вы ему внушите! А потом они с Мурчиком определенно подружатся. Мурчик, он такой… Вы даже просто не представляете себе, какой он!

— Ну идемте, — сказал я, сдаваясь: что было делать!

Из передней я осторожно заглянул в большую комнату — Барс крепко спал на тахте. Я знал, что вскоре он встанет, потребует еды и чтоб была застлана постель: он привык спать у меня в ногах и всегда часов в десять-одиннадцать вечера начинал ныть, чтобы стелили поскорей — спать, мол, хочется. Но пока он спал, можно было отложить внушение, я и без того устал.

Мы пошли в мамину комнату. Я уселся в кресло под